Есть такие истории, которые не рассказывают сразу.
Их обычно вспоминают под конец разговора — когда чай уже остыл, за окном темно, и вроде бы можно расходиться.
И вдруг человек говорит:
— А вообще… был у меня один случай. До сих пор думаю — что это было.
Эту байку я услышала от женщины, которая почти всю жизнь проработала на железной дороге. Не начальство, не кабинет — стрелки, будка, мороз, ночь. Люди на таких местах знают дорогу лучше расписаний. Они чувствуют её телом.
Случилось это на Севере, на тупиковой ветке. Таких станций много: три дома, фонарь, стрелка и путь, уходящий в темноту. Летом там тихо, а зимой — особенно. Звук шагов слышен за сотни метров.
Была ночь на Крещение. Мороз — под сорок. Воздух сухой, звёзды будто ближе. Она дежурила одна. Муж болел, смену не поменяли. Сидела, грелась чаем, смотрела на часы.
По графику — через сорок минут маневровый состав. Всё спокойно.
И вдруг она услышала шаги.
Не сразу. Сначала — как будто снег хрустит. Потом — ритм. Чёткий. Человеческий. По шпалам.
Она вышла из будки с фонарём. И увидела мужчину.
Старый тулуп, подпоясан верёвкой. Без шапки. Лицо спокойное, даже какое-то… знакомое, будто видела когда-то давно.
— Вы что тут делаете? — спросила она. — Проход запрещён.
Он посмотрел не на неё — на стрелку. И сказал:
— Не переводь сейчас. Рано.
Сказал спокойно. Без угроз. Как говорят те, кто точно знает.
Она хотела спросить — кто он, откуда. Но мужчина уже шёл прочь. Не торопясь. И в какой-то момент фонарь выхватил пустоту. Он будто растворился в морозном воздухе.
Она вернулась в будку. Сердце билось, но не от страха — от странного чувства, что произошло что-то важное. Записала в журнал «посторонний на путях», хотя сама понимала — не всё так просто.
Через двадцать минут по рации сообщили:
— Маневровый задерживается. Отказ тормозной системы.
А потом добавили:
— Хорошо, что стрелка не переведена. Иначе ушли бы на тупик.
Потом искали следы. Камеры, снег, всё проверили — ничего.
Старый путеец, когда услышал, только тихо сказал:
— На Крещение дорога живая. Тут раньше стрелочник был. В войну погиб. Состав спас, себя — нет.
Конечно, нашли и логичное объяснение:
холод, усталость, свет фонаря, игра воображения.
Но женщина сказала мне:
— Я не знаю, кто это был. Но знаю — меня тогда не оставили.
