В двух словах о Лесе: на улице на неё оглядывались. Думали: «Бедняжка». Некрасивым женщинам обычно говорят, что у них красивые глаза. Но у Леси и глаз не было видно за толстыми минусовыми стёклами очков.
Ещё Леся была не очень юная.
В таких случаях выручают словесные эквилибры: одно дело сказать «не юная» и «в возрасте» - и совсем другое «старая дева», правда? Абсолютно по-разному звучит: женщина весит пятьдесят один килограмм (Дюймовочка!) И про неё же: в ней полцентнера с гаком (ужас!) С гаком — это когда мужик расставил пошире ноги, взвалил на плечи мешок: «Г-хак!»
Или вот ещё о женщине можно сказать как плюнуть: похотливая, озабоченная. А можно - эротичная, темпераментная, секси. Как Скарлетт, Настасья Филипповна и Кармен. Впрочем, Лесе это не грозило.
***
Не реально встретить мужчину судьбы, работая лаборанткой в больнице, пусть даже закрытой ведомственной. Конечно, олигархи тоже люди и болеют, но их биологические выделения привозят личные водители. Водители на Лесю тоже не смотрели.
Для прочих смертных сдача биоматериала проходила на голодный желудок, с семи утра. Значит, вставать в пять. Пять — это ещё самая настоящая ночь, самый сладкий сон, самое родное одеяло. Леся отхлёбывала растворимый какао и смотрела в окно на друзей по несчастью, у которых тоже жизнь не удалась. Окошек светилось раз-два и обчёлся.
В бабушкиной-маминой молодости, по их рассказам, заводы и фабрики вкалывали в три смены. Ранними утрами дома увешивали весёлые разноцветные ожерелья окон.
Есть у города много огней,
Каждый чьей-то любовью зажжён.
Мой огонь, где узнать поскорей,
Где однажды засветится он? - подпрыгивала и шепелявила бабушкина пластинка.
- Почему же я одна,
И висит надо мной тишина,
Где потухшие окна
И где нету моего окна?
Песня была актуальной: в те годы Москва строилась (а когда она не строилась?) Требовались молодые здоровые руки. Со временем безоконные провинциалки из общежитий влюблялись в таких же парней-лимитчиков, рожали, государство давало прописку и квартиру.
Бабушка с подружкой тоже рванули в Москву, в Москву! Бабуля оробела и сбежала домой, а вот подружка стала москвичкой в первом поколении, пустила корешки. Её внуки, Лесины ровесники, выиграли джекпот уже одним местом своего рождения. Когда столичный квадратный метр достиг космических цен, все они дружно заделались дауншифтерами. Рантье.
Сдавали жилплощадь, сами обитали на тропических островах. С утра вечера только и делали, что постигали себя, развивали чакры, погружались в нирвану, общались с четырьмя стихиями. Между духовными практиками потягивали мохито, выкладывали сторис, тяжелее бокала и планшета в руках ничего не держали.
Аристотель сказал, как припечатал: «Счастье в досуге». Ницше изрёк: «Праздный человек лучше человека деятельного». Цицерон внёс свои пять копеек: «Те люди вправе называться свободными, что бывают без дел». Как бы и Лесе хотелось «созерцать вечную мистерию, творимую небом, пчёлами, солнцем и цветами на зелёных склонах».
Из грёз её вышвыривал упёртый в бок чужой портфель. Она возмущалась:
- Не толкайтесь, здесь женщины!
- Женщины сейчас спят.
Ах, переместиться бы из промёрзлого автобуса туда, где вечное лето, где вместо картошки — сотканные из тёплого розового воздуха фрукты. Просыпаться не под будильник, а под океанский прибой, утыкаться носом не в кислые засаленные пуховики в автобусе, а в орхидеи, пропитаться не формалином, а крепким, солёным морским бризом. Вырваться из морозных чернильных утр, забыть, как страшный сон, мёртвые искусственные, мигающие лампы под потолком, обогреватель у ног, постылые стёклышки и пробирки...
Плавать в тёплом морском супе из медуз (не ядовитых!), позировать на слоистой, как юбка перуанки, Радужной горе, возлежать на застрявшем между скалами древнем валуне (подпись под фото «Принцесса на горошине»). И, перегнувшись через борт яхты, принимать из смуглых рук ловцов жемчуга мокрые тяжёлые раковины, и чтобы с неё сдуло шляпу куда-нибудь в водопад Анхель...
Эх, бабуля!
***
Журнал «Подруженька» объяснял: путешествия к ногам женщин бросают мужчины. К ногам красивых женщин. В этом месте Леся захлопывала журнал.
Чего только она ни предпринимала, чтобы разбогатеть. Носила в кошельке (по совету той же «Подруженьки») мелко покрошенный кошачий ус (выпросила у соседки-кошатницы). Стирала в тазике банановые шкурки, приговаривая: «Банан стираю - деньги получаю». Выставляла на растущую луну драгоценности: бабушкины перстеньки, подвеску, цепочку. Золото было настоящее советское, а не эта вот дребедень, которой торгуют килограммами в курортных восточных магазинчиках.
Был случай, никто не верит. Леся на кухне смотрела зарубежный фильм и чистила мороженую рыбу скумбрию. Героиня плакалась на нищету и — вот совпадение! - тоже разделывала свежепойманного тунца, в ведро с помоями шмякались головы, хвосты и плавники. Леся с неодобрением думала: какое расточительство! Любая наша хозяйка знает: добавь к рыбным отбросам перчик горошком, лаврушку, зелень - получится ушичка, пальчики оближешь! Совсем эти бедняки в капстранах зажрались.
Потрошила, значит, Леся рыбу — и тут нож чиркнул по чему-то металлическому. Кольцо! Грубое, плетённое из проволоки каким-нибудь туземцем, но много ли вы слышали про кольца, проглоченные рыбой? Леся зажмурилась, загадала желание…
Что, что. Не видите: не сбылось.
***
Ещё журнал «Подруженька» советовал женщине периодически назначать свидание в ресторане с самой собой. Выдёргивать себя из будней как морковку. Эдак прищуриться: дорогая, не побаловать ли нам себя, не скоротать ли наедине вечерок в злачном месте? Подарить самой себе цветок, угостить вином. Потому что, чёрт возьми, ты женщина, и потому что никто другой тебя не приглашает.
Вот Леся и сидела в кафешке перед бутылкой красного и тарелкой с пирожным, украшенным вишенкой. Сморщенная вишня была явно снята со вчерашнего торта. Леся покачивала туфелькой, покачивала бокал, в котором между стеклянными берегами перекатывались кровавые цунами. Играла прекрасную незнакомку, казалась себе роковой и загадочной, вот только мешали презрительные взгляды официанта.
Он вырастал за спиной, учтиво-оскорбительно и омерзительно-вежливо, как умеет только обслуживающий персонал, осведомлялся, не пришло ли время заказать салат и горячее? Лакей. Лакеишка. Прилизанные волосы, тараканьи усики, бабские розовые ногти. Лесе не нужны были ни салат, ни горячее, ни даже стакан минералки. В отместку он подсадил к ней за столик молодую красивую даму.
Что дама красивая, Леся поняла, ещё не подняв глаз от бокала. Некрасивые женщины так не пахнут. Аромат, от которого вздрогнули и затрепетали ноздри присутствующих, мог сотворить только парижский парфюмер и убийца женщин Гренур.
То, что нынче продавалось под видом духов — был в чистом виде дихлофос, тоже убийца женщин. И в отделе дорогого парфюма, где только за понюшку пробника брали 300 рублей — тот же дихлофос, что называется, из одной цистерны.
Настоящие французские духи попались маме раз в жизни в советское время, когда подделки исключались. Мама служила проводницей в фирменном поезде, стеклянный фиал на купейном столике забыла генеральская жена. Волшебного янтарного благовония плескалось на самом донышке, мама растянула его на всю жизнь.
Маленькая Леся открывала стеклянную притёртую пробочку, нюхала пустой флакон... Голова кружилась, тяжёлый шар земной уплывал под ногами. Становилось понятно, как древнегреческая нимфа Цирцея душистыми натираниями превращала мужчин в свиней. Оставалось утешать себя лживой фразой, что лучшие духи — это запах чистого тела и свежего белья. Якобы так сказала знаменитая владелица модного бренда. Сама-то, небось, принимала ванны с эфиром и лепестками роз.
***
- О, я не была здесь семьдесят восемь лет! - сказала дама, оглядываясь. - Тогда кафе называлось «Незабудка». На столах стояли вазочки с пыльными пластмассовыми цветами, и вместо салфеток нарезалась обёрточная серая бумага. Вечером приглашали подпольный джаз из местного ДК, задёргивали шторы, клеёнки меняли на скатерти, алюминиевые вилки на мельхиор… И подавалось то же пирожное, называлось «Вишенка на торте». Боже, какими мы были наивными, какое простецкое, понятное было время!
- Когда-когда, вы сказали? - перепроверила Леся.
- Семьдесят восемь лет назад, - подтвердила дама. - Мне тогда стукнуло двадцать, ах молодость, молодость!
Всё вокруг оставалось на своих местах. Столики шумели и звякали приборами, танцующие пары топтались на пятачке, тётя в караоке душила себя за горло и рыдала в микрофон: «Если не мой, то ничей, я убью тебя и останусь ни с чем». Между тем, дама заказала себе кучу всяких деликатесов и кушала по всем правилам этикета, красиво отламывая и отдавливая вилкой кусочки мяса и хлеба.
Леся подумала, что ослышалась: по подсчётам, соседке девяносто восемь?
- Не ослышались, - улыбнулась дама. - Я читаю мысли —вот как это меню. Я фея.
Она заскользила взглядом по залу:
- Женщина-киллер в караоке - примерная жена и мать семейства, справляет День бухгалтера. Стриптизёршу жутко ревнует её жених, юноша бледный со взором горящим. Вон он за ближним столиком, похож на Раскольникова, что-то сжимает за пазухой. Видите у камина элегантного господина в хьюго босс? Тырит в ресторанах ложки. А хотите знать, что думает о вас официант?
Только официанта не хватало. И вообще, всё это смахивало на аферу. Леся на всякий случай ощупывала кошелёк и телефон, когда в зале сразу в двух концах вспыхнул скандал. Поросячьи визжала стриптизёрша, которую отрывал от шеста Раскольников, а хьюго босс стоял растопырив руки, из его карманов со звоном сыпались на пол ложки.
- Сейчас в вашей головке роем пронеслись мысли: «Точно, не мошенница! Не каждый день сидишь за одним столом с феей. Вот прекрасный способ исполнить заветное желание. Неужели откажет?!» Не откажу, для этого я здесь и нахожусь, - фея вздохнула: - Ах, женщины, женщины! Проходят тысячелетия, а вы не меняетесь, вынь да положи вам красоту.
- Тысячелетия? Вы же сказали…
- Тысяча лет туда, тысяча лет сюда, - дама неопределённо помахала рукой. - У нас, фей, другое времяисчисление. Итак, в этом сезоне клиентки заказывают талию Гурченко, попу Ким Кардашьян, брежневские брови, плечи Деми Мур, зубы Прохора Шаляпина, взгляд Анжелины Джоли — кстати, она носит линзы. Далее, губы Джулии Робертс…
Нет, нет, Леся как раз-таки терпеть не могла модный оскал от уха до уха. Ей хотелось ротик обиженного ребёнка, как у актрисы Елены Соловей: маленький, круглый и сочный, как вишенка на торте. А от Джулии, так и быть, буйную огненную гриву.
И она украдкой посматривала в зеркальные панели: не начали ли действовать чары?
- Ну не прямо же здесь и сейчас! Наберитесь терпения, - с этими словами фея... начала на глазах исчезать. Вот только что она сидела, а над стулом уже таяло серебристое облачко — как осыпавшаяся с потревоженной зимней ели снежная пыльца.
Сразу вырос официант:
- Э-э, ваша спутница только что надела в гардеробе шубку и покинула заведение. Чем будем расплачиваться: картой, наличными?
Была надежда, что купюры оставлены под перевёрнутой тарелкой. Но вместо денег там лежал рекламный буклет клиники пластической хирургии «Фея». И прайс, в котором прыгали, двоились и троились в Лесиных минусовых стёклах нули, нули...
Под взором официанта, выражавшим высшую, ледяную степень высокомерия, Леся сняла с карты всё что было, вытрясла мелочь из кошелька. Главное, за что?! Она-то сама весь вечер посасывала вишенку, а вот фея хорошо покушала за чужой счёт. Фея - тарелочница.
Уходя, Леся зачем-то провела пальцем по стулу, где сидела соседка. Приклеилось несколько блёсток: обычных макияжных, триста рублей коробочка. Так Лесю ещё никто не разводил. Спасибо, журнал «Подруженька», удружила!
***
Спустя полгода в кафе вошла богиня. У присутствующих сами собой открылись рты, опустились ложки и вилки, а у дам — уголки ртов. Самый взыскательный живописец не нашёл бы в посетительнице изъяна, всё было в ней гармония, всё диво. Фарфоровый профиль, скульптурная шея, каскад кудрей по плечам, скрипичные изгибы фигуры и тэ дэ и тэ пэ.
Леся уже привыкла к взглядам. Походкой манекенщицы, покачивая бёдрами прошла и села за зарезервированный столик. Попросила бутылку красного и пирожное с вишенкой. Вишня была свежайшая, пропитанная вином.
***
Тогда, полгода назад вернувшись из кафе, заплаканная Леся с горя стала листать буклет. В конце мелким шрифтом было напечатано объявление о лотерее. Главный выигрыш: полное, стопроцентное преображение по желанию клиентки. Для участия перевести пятьдесят баксов на счёт клиники.
А, быть одураченной — так по полной. Испить чашу позора — так до конца. Пропала коровка, пропадай и верёвка.
Она выиграла главный приз.
Опустим ахи-охи знакомых, соседей и коллег по работе. Жаль только, ранее спасительная медицинская маска теперь скрывала чудесное преображение. Пришлось заказать на озоне прозрачную маску — китайцы и не такое придумают.
Олигарх не заставил себя ждать и вышел из туалета баклаборатории, застёгивая штаны. В окошке принимала тёплые стаканчики царевна Несмеяна. Случись здесь поэт, вскрикнул бы и немедленно настрочил что-то пылкое, вроде: «Словно звёзды в ясном небе, очи дивные сияли, увидав красу такую, люди разум свой теряли».
Олигарх тоже потерял, но, имея коммерческую жилку, быстро сориентировался, и предложил руку и сердце. Потому что чего тут рассусоливать, того гляди набегут сдавать анализы другие миллиардеры, выхватят из-под носа красоту неописуемую.
Это был олигарх, которому хуже горькой редьки надоели пиявицы ненасытные из Тиндера. Он искал тихой семейной гавани с такой вот прекрасной лаборанткой, чтобы родить от неё шестерых наследников. Рожать будут в Майами, растить в швейцарском шале, воспитывать в британской закрытой школе.
***
В утро бракосочетания в дверь позвонили. На пороге стоял охранник олигарха. Он требовал от Леси незамедлительно вернуть обручальное кольцо, свадебное платье, бриллианты, букет из тысячи белых роз и выметаться из пентхауса. Потому что вчера на мальчишнике жених нажрался и зачем-то полез на Лесину страничку в Одноклассниках (а она не сообразила удалить).
И увидел фоты невесты от садика до наших дней, и воскликнул, дословно: «Господи помилуй! Я, конечно, понимал, что тут поработал скальпель, но не до такой же степени! Это же у нас родятся шесть крокодилят, которых придётся прятать от людей. Или сразу пустить под нож. В смысле, под нож пластического хирурга».
Находились, конечно, потом другие олигархи, готовые без обязательств возить красавицу по островам, обливать «диорами» и «шанелями», и хвастаться ею перед друзьями — но Леся-то не была на это готова. Слишком глубоко, как выяснилось, пустило в ней корни мамино-бабушкино правильное воспитание.
Поплакаться бы в жилетку фее, но ищи её свищи. Нуждающихся в её услугах девушек вон сколько по всему свету, а фея одна, не разорваться же ей, верно?
И вот Леся сидела в кафе, в ореоле ослепительной, нежной и грозной красоты, и к ней приставали только бандиты, а нормальные мужчины обходили за пушечный выстрел, будто за столиком сидела какая-то медуза Горгона.
Не побоялся и подошёл лишь официант, обслуживающий столик. За него Лесе и пришлось выйти замуж. Он сказал: «Рожай, пожалуйста, я уже заранее люблю всех наших крокодилят. В прошлый раз глаз с тебя не сводил, но ты не замечала».
- Как ты меня узнал? - тихо удивилась Леся.
И он ответил, прямо как в романе:
- Я бы тебя всегда узнал.
***
Они обогнули весь Земной Шар. Плавали среди медуз, ныряли за жемчугом, выделывали на лыжах пируэты в альпийских сахарных снегах, стояли на краю водопада, где волосы вмиг покрывались драгоценной сеткой из дрожащих водяных капель... Время от времени один из них, у кого подходила очередь, снимал шлем виртуальной реальности и бежал в спальню проверить двойняшек. До шестерых им с их официантско -лаборантской зарплатой ещё путешествовать да путешествовать.
К годовщине официант с чаевых скопил на крошечный пузырёк настоящих французских духов, хотя и убеждён, что лучший запах в мире — это запах молока и проутюженных детских пелёнок. И что Леся без всяких духов прекрасна (хотя после родов сильно подурнела и пополнела). Что поделать, даже подарки фей имеют срок годности.