Валентина была готова к смерти мужа.
Звучит жутко, я знаю. Но когда человеку говорят, что болезнь неизлечима, и это не вопрос месяцев, а вопрос недель — внутри что-то щёлкает. Ты перестаёшь верить в чудо, перестаёшь ждать «а вдруг». Ты просто стараешься прожить оставшееся время так, чтобы потом не корить себя: «мало обнимала», «мало говорила», «всё откладывала».
Они с Сергеем знали. Оба. И оба молчали об этом друг с другом, как будто, если не произносить вслух, будет не так страшно.
Последние месяцы они много сидели рядом. Просто рядом. Могли молчать, могли вспоминать, могли смотреть старые фильмы. Иногда Валентина читала ему вслух — он уже быстро уставал, глаза болели, а слушать ему было легче.
Она не боялась остаться без денег. Сергей всю жизнь был аккуратным, педантичным, всё считал, всё планировал. У них были накопления, была пенсия, была квартира, дача, которую он сам строил. Не роскошь, конечно, но жить можно.
Она боялась другого.
Тишины.
Когда в квартире больше никто не кашляет по утрам.
Когда некому сказать: «Ты таблетки выпил?»
Когда не слышно шаркающих шагов на кухне.
Когда не на кого ворчать.
Они сознательно не заводили детей. В молодости им казалось, что так будет проще: путешествия, работа, свобода. Потом всё как-то откладывалось: «потом», «чуть позже», «давай сначала встанем на ноги». А потом стало поздно.
Их жизнь действительно была полной. Работа, друзья, вылазки за город, гости, застолья, разговоры до ночи.
Была.
Вот это слово теперь всё время всплывало в голове: «была».
За последние годы они с Сергеем слишком часто ходили на похороны. Одноклассники, коллеги, родственники, друзья. Кто от инфаркта, кто от инсульта, кто от онкологии.
Возраст, как ни крути.
Тело начинает сдавать.
Сначала мелочи — давление, суставы, спина.
Потом — серьёзнее.
А потом ты вдруг понимаешь: вы уже не молодые. И никогда больше ими не будете.
И вот теперь, когда приближался первый Новый год без Сергея, Валентина особенно остро чувствовала, что осталась одна.
Не просто «одна в квартире».
А одна вообще.
Она сидела в кресле у окна, закутавшись в старый плед — тот самый, который они вместе покупали лет пятнадцать назад. Радио тихо бормотало новогодние песни, но Валентина повернула ручку, сделав звук почти неслышным. Музыка сейчас только мешала.
Вдруг она заметила, что в прихожей что-то лежит.
Почта. Забыла разобрать.
Морщась от боли в коленях, она поднялась, медленно дошла до тумбы в прихожей, на которой лежал ворох корреспонденции. В основном — открытки. Настоящие, бумажные, не из мессенджеров. С ёлками, снежинками, Дедом Морозом, с золотыми буквами.
Она взяла их и долго рассматривала каждую, как будто в них было что-то большее, чем просто картон.
Потом аккуратно разложила на пианино. Оно давно не звучало — Сергей любил, чтобы оно просто стояло. «Красиво», — говорил он.
Это были единственные новогодние украшения в её доме.
До праздника оставалась неделя, но у неё не было сил достать ёлку, повесить гирлянды, вынуть коробки с игрушками.
Эти коробки собирал Сергей.
Каждый шарик — со своей историей.
Каждая фигурка — откуда-то привезена.
Каждая трещинка — воспоминание.
Она не могла.
В какой-то момент одиночество накрыло так резко, что у неё перехватило дыхание. Валентина села в кресло, закрыла лицо ладонями и заплакала — беззвучно, как плачут взрослые, когда не хотят, чтобы их кто-то услышал.
Как она переживёт этот Новый год?
А потом январь.
А потом февраль.
А потом вообще всё остальное.
Звонок в дверь раздался так неожиданно, что она вздрогнула и почти вскрикнула.
Кто это?
Сердце заколотилось. Она никого не ждала. Подруги звонили заранее, соседи обычно писали в домовой чат.
Осторожно подойдя к двери, она посмотрела в глазок.
На площадке стоял молодой парень в куртке, а перед собой держал огромную коробку. Из-за неё было видно только его глаза и лоб.
Она немного приоткрыла дверь.
— Валентина Сергеевна? — спросил он.
Она кивнула.
— Вам доставка.
Любопытство пересилило осторожность. Она открыла дверь шире, и он зашёл, аккуратно поставив коробку на пол.
Парень достал из кармана конверт и протянул ей.
И тут из коробки раздался звук.
Тихий.
Живой.
Валентина отскочила.
— Ой! — вскрикнула она.
Парень рассмеялся.
— Извините, я должен был предупредить.
Он присел, открыл верх коробки.
Внутри сидел щенок.
Маленький, золотистый, с огромными лапами и ушами не по размеру.
— Это… что?.. — прошептала Валентина.
— Это вам, — сказал парень.
Щенок извивался, радовался, пытался вылезти, лизал ему руки.
— Мы должны были привезти его прямо 31 декабря, — объяснил курьер, — но у нас завтра выходные, поэтому… привезли сегодня.
Она не могла связать мысли.
— Но… я… кто?..
Парень кивнул на конверт.
— Там письмо. Всё написано.
Он повернулся к двери.
— Подождите! — вырвалось у неё. — Кто его заказал?
Парень обернулся.
— Ваш муж.
И ушёл.
Валентина закрыла дверь и ещё несколько секунд стояла, не двигаясь.
В квартире было тихо. Только из коробки доносилось сопение и какие-то смешные звуки — будто кто-то шмыгал носом.
Она медленно опустилась на табуретку в прихожей, глядя на конверт в руках. Почерк был знакомый. До боли.
Сергей.
Она узнала бы эти буквы из тысячи. Немного угловатые, аккуратные, с чуть вытянутыми хвостиками у «д» и «у». Он всегда писал так — медленно, старательно, как будто боялся ошибиться.
Руки задрожали.
Она не могла открыть письмо сразу. Сначала просто держала его, будто оно было живым. Будто внутри — не бумага, а его голос.
Из коробки раздалось короткое тявканье.
Валентина вздрогнула и посмотрела вниз. Щенок каким-то образом умудрился высунуть морду наружу и теперь смотрел на неё. Глаза были тёмные, блестящие, очень серьёзные для такого маленького существа.
— Подожди, — сказала она ему неожиданно для самой себя. — Сейчас.
Она прошла в комнату, села в кресло, положила письмо на колени.
Сердце билось так, что в ушах звенело.
Она вскрыла конверт.
Лист был сложен вчетверо.
Она развернула его, вдохнула — и начала читать.
«Валюша моя.
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет рядом. И, наверное, тебе сейчас очень тяжело. Я знаю, ты сильная, но знаю и другое — ты всегда всё переживаешь внутри.
Я не умею красиво говорить. Ты всегда смеялась, что я косноязычный. Поэтому решил написать.
Я хочу, чтобы ты знала: я был счастлив. Правда. С тобой. Всю жизнь. Даже когда мы ругались, даже когда было трудно, даже когда денег не хватало — я всё равно был счастлив, потому что ты была рядом.
Я не хочу, чтобы ты осталась одна.
Ты всегда говорила, что не заведёшь собаку, потому что это ответственность. Я улыбался, но в душе всегда думал: а вдруг когда-нибудь?
Вот я и решил за тебя.
Этот малыш — тебе. Чтобы тебе было на кого ворчать. Чтобы было ради кого вставать утром. Чтобы в доме снова были шаги, шум, жизнь.
Прости, если ты злишься. Но мне очень хотелось, чтобы у тебя был кто-то рядом.
Я буду ждать тебя. Но не торопись. Поживи ещё. Посмейся. Поплачь. Проживи эту жизнь.
Я люблю тебя.
Твой Серёжа.»
Буквы расплывались.
Валентина не заметила, как слёзы начали капать на лист. Она пыталась вытереть их ладонью, но становилось только хуже.
Она прижала письмо к груди.
— Господи… — выдохнула она.
Из прихожей снова донёсся писк.
Она поднялась, на негнущихся ногах дошла до коробки и осторожно наклонилась.
Щенок сидел внутри, задрав мордочку.
Она протянула к нему руки, и он сразу полез, не раздумывая.
Он оказался лёгким. Тёплым. Пах молоком и чем-то ещё — живым, настоящим.
Она прижала его к себе, как ребёнка.
Он лизнул её в подбородок, потом ткнулся носом в шею и замер.
И тут она разрыдалась.
Не тихо, не сдержанно, не «по-взрослому». А как плачут дети — навзрыд, с дрожью, с судорожными вдохами.
Щенок не шевелился. Только сопел и иногда тихо поскуливал, будто переживал вместе с ней.
Она плакала долго.
Плакала о Сергее.
О пустой квартире.
О несбывшихся планах.
О том, что всё уже никогда не будет как раньше.
Когда слёзы стали заканчиваться, она почувствовала усталость — ту самую, которая приходит после настоящего, опусташающего плача.
Она опустила щенка на колени и стала его разглядывать.
Уши — слишком большие.
Лапы — тоже.
Глаза — серьёзные, умные.
— Ну что ж, — сказала она хрипло, — похоже, ты теперь со мной.
Щенок наклонил голову.
— Не знаю, как тебя звать… — пробормотала она.
Он тявкнул.
— Похоже, разговорчивый, — усмехнулась она сквозь слёзы.
Она подняла глаза на окно.
Уже темнело. На соседнем доме зажглись гирлянды. Кто-то повесил светящиеся снежинки. Где-то играла музыка — тихо, издалека.
И вдруг она поймала себя на странном ощущении.
Не было пустоты.
Она была — да.
Боль была.
Скука будет.
Но сейчас — не пусто.
На коленях сидело живое существо. Тёплое. Дышащее.
Она провела рукой по мягкой шерсти.
И впервые за долгое время внутри не сжалось, а… наоборот.
Как будто её обняли.
Она закрыла глаза.
— Серёжа… — прошептала она.
Её сердце стучало быстро, но не от ужаса, а от чего-то другого.
От жизни.
Она снова посмотрела на щенка.
— Знаешь что, — сказала она, — у меня в кладовке есть коробки. Там ёлка. Игрушки. Гирлянды.
Щенок тявкнул.
— Думаю, тебе понравится.
Она медленно поднялась, поставила его на пол.
Он тут же заковылял за ней, путаясь в лапах.
— Только не грызи всё подряд, договорились?
Он, конечно, не понял.
Но пошёл.
И они пошли вместе — по коридору, в сторону кладовки.
Валентина поймала себя на том, что улыбается.
Впервые за очень долгое время.