Стены приюта покрыты трещинами, как морщины от боли. Каждая царапина на побелке – свидетель чьей-то судьбы. Зимний холод проникает сквозь щели, а я снова считаю пустые миски и думаю о том, хватит ли корма до конца недели. За стеклом приюта глаза, которые уже не поднимаются. Но они всё ещё видят. Всё ещё надеются. Утренний обход начинается одинаково – проверяю, все ли дышат. Некоторые свернулись так плотно в своих лежанках, что кажется, пытаются исчезнуть. Полосатые тела сливаются с серыми одеялами, и только кончики ушей выдают присутствие жизни. Страх живёт здесь постоянно. Он витает в воздухе, смешиваясь с запахом антисептика и несменённой подстилки. Каждый новый день может стать последним для кого-то из них, и мы все это чувствуем. В углу, где тени гуще, кто-то всегда пытается раствориться в темноте. Коробки становятся крепостями, а старые одеяла – последним убежищем. Иногда я подолгу сижу рядом, не заставляя выходить. Понимаю это желание спрятаться от всего мира. Когда отопления не