Я долго пытался представить себе, как это было. Не просто прочитать в интернете сухие строчки: «Агафья Лыкова передала двух котят», а почувствовать сам момент. Лето в высокогорной Саянской тайге — короткая, яркая вспышка жизни между долгими зимами. Воздух пахнет хвоей, нагретой солнцем смолой и влажной землей у ручья. И вот на этом фоне — скрип половицы в старой избе. Агафья Карповна, женщина, чья жизнь является хроникой русского XX века в миниатюре (война, открытие геологами, смерть семьи, одиночество), берет в руки двух теплых, трепещущих комочков. Один — угольно-черный, с бархатной темной маской на мордочке. Другой — в рыже-черных разводах, словно тень от кедровой ветки легла на мех. Она смотрит на них не как на вещи или даже просто животных. В ее мире, выстроенном вокруг веры и круговорота трудового дня, у всего есть предназначение и душа. Эти котята — наследники тех самых кошек, что когда-то спасли ее от змей. Она говорит им что-то тихое, свое, старообрядческое, вероятно, напутствие. А потом протягивает гостю, мужчине по имени Иоанн, который засобирался в обратный путь, на «большую землю». Между ее натруженными ладонями и его городскими руками происходит безмолвная передача. Не только котят. Передается огромное, невысказанное доверие. И ответственность. С этого мгновения начинается их путешествие, а наша история — это попытка проследить его нить и понять, что же такое эти котята унесли с собой в лапках из тайги.
Иногда кажется, что у самой заимки Лыковых особая аура. Это не просто точка на карте Хакасии. Это место силы, но силы тихой, уходящей вглубь, как корни лиственницы. Сюда в 1978 году советские геологи наткнулись, как на потерянную Атлантиду. Семья староверов, жившая в полной изоляции с 1937 года, не знавшая о Великой Отечественной войне, о полете Гагарина, о телевидении. Их мир был ограничен рекой, тайгой и верой. Со временем все члены семьи, кроме Агафьи, ушли из жизни. И осталась она одна — хранительница этого микрокосма. Ее жизнь — это молитва, огород, заготовка дров, сенокос. И кошки. Они здесь не «питомцы» в нашем урбанистическом понимании. Они — сожители, защитники, часть экосистемы выживания. Однажды, это документальный факт, рассказанный ею самой, на заимку напали змеи. Они заползали в сени, путались в траве. И тогда кошка, та самая прародительница нынешних, проявила удивительную тактику. Она не бросалась очертя голову, а методично, как опытный боксер, била змею лапой по голове, пока та не погибала. Этот случай для Агафьи стал еще одним подтверждением божественного порядка: тварь была послана на защиту. Поэтому каждое новое поколение котят — это не просто приплод. Это продолжение этого незримого договора, союза между человеком и зверем в глухой тайге.
И вот двое из этого поколения отправляются в путь. Их увозит Иоанн, старообрядец из общины, что поддерживает связь с Агафьей. Дорога с заимки — уже приключение. Либо тряска на вездеходе по бездорожью, либо непривычная вибрация вертолета, ревущего над бескрайним зеленым морем тайги. Что чувствовали эти малыши? Их мир, состоявший из запаха дерева, тепла печки, голоса хозяйки и шуршания мышей за стеной, вдруг рухнул. Его сменила какофония незнакомых звуков, запахов бензина, человеческих голосов. Они жались друг к другу в корзинке, ища утешения в знакомом запахе шерсти родного брата или сестры. Их везли не просто в другую местность. Их везли, по сути, в другую цивилизацию. Агафья живет в ритме природы, по солнцу. Мир, в который их привезли, живет по часам, по расписанию машин и электрическому свету, горящему ночью.
В Москве котят ждал первый этап адаптации — ветеринарный осмотр, прививки. Это тоже часть современного мира: забота, выраженная через уколы, чипы и ветпаспорта. Для животных с таежной заимки это, наверное, было таким же шоком, как для самого Карпа Лыкова, отца Агафьи, когда-то были шоком радио и телевизор. Но это была необходимая плата за вход в новую жизнь. А потом начался поиск хозяев. И здесь история разделяется на два русла, как река Еринат, дающая начало разным ручьям.
Черноморда, черная кошечка, отправилась не в другой мегаполис, а в село Рытвино Владимирской области. Казалось бы, опять деревня, опять природа. Но какая разница! Тайга Саян — это дикая, первозданная мощь, вертикальный мир гор, кедров и медведей. Среднерусская деревня — это уютный, прирученный, горизонтальный ландшафт: поля, луга, березы, покосившиеся заборы. Здесь другие звуки: не рев медведя, а мычание коровы; не шум ветра в кедрачах, а шелест листьев в березовой роще. Новая хозяйка, допустим, женщина по имени Мария, взяла ее с трепетом. «Кошка от той самой Лыковой», — говорили соседки. И в этом был не просто пиетет к известной отшельнице. Было необъяснимое чувство, будто ты становишься частью чего-то большего, какой-то живой легенды. Мария, наверное, первое время наблюдала за кошкой с особым вниманием. Не проявится ли в ней дикий таежный нрав? Не будет ли она чураться людей? Но Черноморда, названная теперь, может, просто Чернышом, вела себя мудро. Она быстро освоила новую территорию: сарай, сеновал, пространство под крыльцом. Ее охотничьи инстинкты, заточенные в тайге на мышей-полёвок, здесь нашли прекрасное применение. Но было и отличие. В тайге охота — вопрос выживания. В Рытвино — скорее, развлечение и полезная привычка. Она могла теперь позволить себе лениво наблюдать за птичкой, не испытывая голодного азарта. Ее мир стал безопаснее, сытее, но, возможно, менее острым. Иногда, сидя на заборе и глядя в сторону далекого леска, она замирала надолго. Что она там видела? Призрачные тени кедровых ветвей или просто игра облаков?
Вторая кошечка, пестрая рыжуха, осталась в Москве. Ее взяла молодая семья из многоэтажки в обычном спальном районе. Их мир был ограничен бетонными стенами, видом на детскую площадку из окна и мерцанием телевизора. Для кошки, чьи предки патрулировали десятки гектаров тайги, квартира в пятьдесят квадратных метров должна была показаться тесной клеткой. Первые дни она, скорее всего, провела в самом темном углу, за диваном, вздрагивая от каждого стука лифта, от грохота мусоровоза во дворе. Ее новые хозяева, назовем их Аней и Петром, переживали. Они читали про ее происхождение и думали: «Сможет ли дикая таежная кошка жить в душной Москве? Не сойдет ли с ума от тоски по просторам?»
Но они не учли главного — феноменальной кошачьей адаптивности. Ученые говорят, что кошки — не стайные, но и не строго одиночные животные. Они существа «социально гибкие». Их поведение — это не жесткая программа, а набор стратегий, подстраивающийся под среду. Если среда — бескрайняя тайга, стратегия — патрулирование и охота. Если среда — трехкомнатная квартира, стратегия — создание устойчивой, предсказуемой территории, где все углы исследованы, все источники стресса известны. Кошка (ее назвали, скажем, Тайгой в честь родины) начала медленное завоевание. Подоконник стал ее «смотровой вышкой». Шкаф — «верхним ярусом дозора». Кресло у батареи — «логовом для отдыха». Она выстроила в голове карту безопасных маршрутов от комнаты к кухне. И что самое интересное — ее охотничий инстинкт трансформировался. Она не ловила мышей (их не было), а с азартом гоняла по паркету мячик-погремушку или ловко выуживала лапкой перья из игрушечной удочки. Ее таежная сущность проявилась в другом: в невероятной, почти мистической наблюдательности. Она могла часами сидеть и смотреть в одну точку на стене, будто видя там то, что недоступно человеческому глазу. Может, ей мерещились танцы солнечных зайчиков на бревенчатых стенах избы? Или шевеление теней от керосиновой лампы?
Прошло несколько месяцев. Котята стали взрослыми котами. Их судьбы, казалось, прочно укоренились в новых местах. Но оставался ли в них отголосок прежней жизни? Я думаю, да. И проявлялся он не в повадках, а в чем-то более тонком. Хозяйка Черноморды из Рытвино как-то заметила в разговоре: «Знаете, она у меня воду из миски не пьет. Подойдет, потрогает лапой, будто проверяет, а потом идет к большой миске для скотины или ловит капли после дождя с крыши. Как будто ищет живую, проточную воду, не из чашки». А в московской квартире Тайга обнаружила странную любовь к сырой картошке и огурцам. Она воровала их с кухонного стола и грызла с удовольствием. Агафья Лыкова, как известно, питается в основном со своего огорода: картошка, репа, горох. Не передалась ли кошке на каком-то глубинном уровне память о запахах хозяйского стола? Эти маленькие, необъяснимые привычки — словно пароли, ключики от потерянного рая, которые они пронесли через все круги современного мира.
А что же Агафья? Осталась ли у нее пустота? Наверное, нет. Потому что жизнь на заимке циклична. Ушли двое котят — скоро родятся новые. Она знает, что ее подопечные в безопасности, и это, должно быть, приносит ей покой. В ее мире, где каждое существо имеет ценность, пристроить животное в добрые руки — благое дело. В 2016 году, как известно, она передала сотрудникам заповедника уже взрослого рыжего кота. Тот теперь живет на кордоне и несет свою службу. Этот обмен между мирами продолжается. Котята становятся живыми мостами, невольными послами ее мира.
Когда я собирал материалы для этого рассказа, мне попалось одно интервью с человеком, который бывал у Агафьи. Он рассказывал, как сидел вечером в избе, а Агафья читала псалмы. И на ее плечах, как жилые воротники, сидели две кошки, мурлыкавшие в такт ее мерному, напевному чтению. Эта картина стоит перед глазами: темная изба, свет лучины (или теперь керосиновой лампы), старинный звонкий голос и низкий, утробный моторчик счастья, идущий от этих теплых боков. Это симбиоз, гармония, которой нам, городским жителям, так не хватает. И когда мы берем на руки своего домашнего кота, мы редко задумываемся, что где-то далеко существует иной, совершенно немыслимый союз человека и кошки, выкованный не из корма в пакетиках и блошиных ошейников, а из взаимной необходимости, уважения и тихой молитвы.
История двух котят Агафьи Лыковой — это не просто милая история про «усыновление». Это притча о пересечении границ. Географических, культурных, временных. Котята, рожденные в XIX веке по укладу жизни, попали в цифровой XXI век. Они прошли путь от тотальной, почти священной зависимости от природы — к зависимостям урбанистическим: от расписания кормлений, от электричества, от человеческого распорядка дня. Они потеряли одну свободу — бескрайнюю тайгу, но обрели другую — свободу от голода, холода и постоянной угрозы. Что ценнее? На этот вопрос нет ответа. Они просто живут. Черноморда ловит мышей на владимирском сеновале. Тайга дремлет на московском подоконнике, пригретая центральным отоплением. А далеко-далеко, у ручья Еринат, Агафья Карповна выходит на крыльцо, и к ее ногам льнутся новые котята, такие же любопытные и беззащитные. Круг замыкается и продолжается. И в этом круге — вся суть жизни: простая, жестокая, прекрасная и вечная, как шелест тайги и мурлыканье у печки.