Константин стоял в тишине прихожей, в руке сжимая найденный час назад клубок пряжи. Два цвета — густой, тёплый верблюжий и холодный, ядовито-розовый — были спутаны в единый, неразрывный узел. Он нашел его в глубине её любимой сумки из мягкой кожи, той самой, что он подарил ей на пятнадцатую годовщину свадьбы. Рядом с клубком лежали спицы — не её обычные, бамбуковые, а стальные, тонкие, чужие.
Он не вязал. И уж точно не розовым. И знал только одного человека в их окружении, кто мог сочетать такие дерзкие цвета — коллегу Марины, Артёма, того самого дизайнера с манерой носить яркие шарфы. Константин развернул клубок, и на пол упал крошечный, связанный образец — явно пробный, для новой вещи. Сердце, обычно такое надёжное и ровное, вдруг стало биться с перебоями, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки.
— Это просто... совпадение, — голос Марины, прозвучавший с порога кухни, был жидким, прозрачным, как лёд, под которым уже течёт чёрная вода. Она только что вернулась с «девичника» подруги, но от неё пахло не вином и весельем, а холодным ночным воздухом и чужим, древесным одеколоном.
— Совпадение, — повторил Константин, не оборачиваясь, глядя на узор из двух цветов на своей ладони. — Что совпало, Марина? Твой маршрут с маршрутом Артёма? Твоё новое увлечение вязанием с его безвкусным стилем? Или твои слова о том, что тебе скучно, с его готовностью эту скуку развеять?
Он, наконец, повернулся. Она стояла, прислонившись к косяку, бледная, красивая, чужая. В её глазах — знакомый ужас пойманного зверька, который он видел в детстве, когда его сестра разбивала вазу и пыталась склеить её до прихода родителей.
— Костя, это не то, что ты думаешь. Он просто... он учил меня новому узору. В офисе, за обедом. А пряжу я взяла домой, чтобы попрактиковаться... — слова лились быстро, путались, натыкаясь на камень его молчания. — Я хотела сделать тебе сюрприз, связать шарф! Твой старый же уже потерся...
— Мой старый шарф, — тихо сказал он, — ты подарила мне его пять лет назад. Связала сама. Из серой мериносовой шерсти. Ты тогда сказала, что серый — цвет надёжности и верности. А этот розовый, Марина? Это цвет чего? Веселья? Адреналина? Его внимания?
Он видел, как она глотает ком в горле, как дрожат её пальцы, теребя пряжку на поясе халата — халата, который купил он.
— Мне просто стало скучно! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала та самая ноющая, детская обида, которая начала появляться в последний год. — Ты целыми днями на работе, вечерами за ноутбуком! Мы перестали разговаривать! Мы как соседи! А он... он видит меня. Замечает новую помаду. Спрашивает мнение. С ним интересно!
— Интересно, — эхом отозвался Константин, и это слово, отражённое от стен их общего дома, стало звучать как смертный приговор. — Значит, наше пятнадцатилетие, которое мы отмечали месяц назад, когда ты плакала от счастья, говоря о наших планах на дачу — это было неинтересно? А вчерашний ужин, который я готовил три часа, потому что помнил, как ты любишь утку в апельсинах — это скучно? Наша жизнь, Марина, вся, до последней крошки в хлебнице, построенная мной для тебя, для нас — это теперь скучно?
Он не кричал. Его голос был ровным, низким, и от этого каждое слово било с нечеловеческой силой. Она закрыла лицо руками, её плечи затряслись.
— Я не хотела тебя ранить... Это просто... это вышло из-под контроля. Мы просто болтали... потом пошли выпить кофе... — она всхлипнула. — Ничего не было! Клянусь!
— А что должно было быть? — спросил он с леденящей искренностью. — Ты хотела, чтобы что-то было? Чтобы он здесь, в нашей гостиной, пил кофе из наших кружек? Чтобы его розовая пряжа вечно лежала в твоей сумке, как тайный трофей? Чтобы каждый мой подарок тебе напоминал о его подарках? Что, Марина? Чего ты хотела?
Он подошёл к комоду в гостиной и открыл верхний ящик. Там, под стопкой её шёлковых платков, лежала маленькая коробочка из ювелирного магазина, не того, где он обычно покупал. Внутри — серьги. Совершенно не её стиля. Дерзкие, крупные, такие, как носит её подруга-художница. На дне коробочки — каракуля: «М. Твоим ушам». Артём.
Он вынул коробочку и положил её рядом с клубком на приставном столике. Два предмета. Два доказательства. Два гвоздя в крышку гроба их доверия.
— Объясни это, — сказал он просто.
Марина взглянула, и в её глазах мелькнула паника полного провала. Она искала слова, но её ложь, такая хлипкая и картонная, рассыпалась окончательно.
— Он подарил... просто так... за помощь с проектом...
— Он подарил тебе серьги за помощь с проектом, — Константин кивнул, словно принимая эту абсурдную реальность. — А что он подарил тебе за поцелуи в лифте офисного центра? За встречи в кафе на той улице, где я тебя никогда не встречал? Что он пообещал тебе за то, чтобы ты продолжала врать мне в глаза каждый вечер?
Она молчала. Слёзы текли по её лицу беззвучно, оставляя тёмные дорожки на идеальном тональном креме.
— Я люблю тебя, — выдохнула она, и это прозвучало так жалко, так неубедительно, что Константину стало физически плохо.
— Нет, — он покачал головой. — Ты любила то, что я тебе давал. Стабильность, дом, уверенность в завтрашнем дне. А его ты... желаешь. И это оказалось сильнее.
Он прошёл мимо неё в спальню. Открыл шкаф. Достал два больших дорожных чемодана на колёсиках, те самые, с которыми они ездили в Италию. Поставил их открытыми на кровать.
— Что ты делаешь? — её голос сорвался на визг.
— Освобождаю свой дом от чужих вещей и чужих мыслей, — ответил он, начиная аккуратно, методично складывать её платья, блузки, свитера. Не в ярости, а с какой-то странной, церемониальной точностью. Каждый предмет был частью их общей истории. И каждый теперь был отравлен.
— Ты не можешь меня выгнать! — она вбежала в спальню, пытаясь захлопнуть чемодан. — Я твоя жена! Мы всё делим пополам!
— Мы делили пополам честность, Марина. И доверие. Ты свою половину променяла на розовую пряжу и дешёвые комплименты. — Он отстранил её руку. — Ты — моя бывшая жена. И этот дом — мой. Куплен до брака, на деньги от продажи квартиры моих родителей. Твоё имя в нём — только в прописке. И сегодня я её аннулирую.
Он продолжил складывать. Бельё. Косметику из ванной. Книги с её тумбочки. Фотографию её матери в серебряной рамке. Всё, что было её, но что дышало теперь предательством.
— Куда я пойду? — прошептала она, опускаясь на край кровати, смотря, как исчезает её жизнь в глубине чемоданов.
— К Артёму, — безразлично ответил Константин. — Или к родителям. Или в отель. Это теперь твои проблемы. Ты создавала их в тайне от меня. Теперь решай их на виду у всех.
— Он... он не возьмёт меня, — выдавила она, и в этом признании была вся глубина её падения. — У него... другие увлечения.
Константин на секунду замер, глядя на неё. И впервые за этот вечер что-то дрогнуло в его каменном лице — не жалость, а что-то вроде горького, беспощадного прозрения.
— Значит, ты не только предала, но и проиграла. Жаль.
Когда чемоданы были готовы, он выкатил их в прихожую. Марина, как автомат, надела пальто, взяла сумочку. Она была похожа на больную птицу с подбитым крылом.
— Ключи, — сказал Константин у двери.
Она молча вынула связку из сумочки, сняла с кольца ключ от квартиры. Он взял его. Металл был тёплым от её руки.
— Марина, — сказал он, когда она уже переступила порог. — Пряжу свою забери. Мне она не нужна.
Она не обернулась. Он положил клубок с розовой нитью на один из чемоданов и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем любой скандал.
Тишина, наступившая в квартире, была иной. Она не была пустой. Она была очищенной. Константин обошёл все комнаты. Выбросил в мусорное ведро ту самую коробочку с серьгами. Слил в раковину её недопитый утренний кофе. Снял со стены в гостиной их совместную фотографию в Венеции — ту, где они смеются, обнявшись. Убрал её в дальний ящик.
Потом сел в своё кресло у окна, том самое, в котором она всегда ворчала, что оно слишком жёсткое, и смотрел на ночной город. Боль пришла не сразу. Сначала было онемение. Потом — волна такого физического страдания, что ему пришлось согнуться, обхватив голову руками. Он плакал. Тихо, беззвучно, как плачут мужчины, когда никто не видит. Он плакал не по ней. Он плакал по тому, во что верил. По дому, который больше не был домом. По будущему, которое рассыпалось в прах.
Утром он вызвал службу уборки. Пока они мыли полы и протирали пыль, он сидел на кухне и составлял список. Список того, что нужно изменить. Сменить номер телефона. Написать заявление в паспортный стол о снятии её с регистрации. Позвонить общему адвокату. Продать дачу, которую они покупали вместе. Купить новую машину — ту, в которой не было её духов на сиденье.
Жизнь распадалась на «до» и «после». И в «после» нужно было жить по-новому.
Через неделю раздался звонок в домофон. Голос Марины, пьяный, срывающийся:
— Костя... впусти. Пожалуйста. Мне некуда идти. Он... он сказал, что я ему надоела. Что я слишком сложная...
Константин молчал, глядя на монитор, где была видна её фигура, похудевшая, растрёпанная.
— Я всё поняла. Я была дурой. Я уничтожила лучшее, что у меня было. Дай мне шанс... я буду на коленях ползать, я всё исправлю...
— Нет, — тихо сказал он в трубку. — Не исправишь. Ты сама подожгла мост между нами, Марина. Теперь там только река, и ты по ту сторону. Плыви или тони — это твой выбор. Мне уже всё равно. Он нажал кнопку, отключая домофон.
Ещё через месяц он встретил её случайно, в супермаркете. Она стояла у прилавка с дешёвыми сосисками, в потёртой куртке, без макияжа. Увидев его, она сначала испуганно отвела взгляд, потом, сделав над собой усилие, подошла.
— Привет.
— Привет.
— Как ты?
— Хорошо. Обустраиваюсь.
— Я... я сняла комнату. Работаю в салоне, администратором.
— Рад за тебя.
Неловкое молчание. Она переминалась с ноги на ногу.
— Костя... я до сих пор не верю, что всё так кончилось. Иногда просыпаюсь и думаю, что это кошмар.
— Для меня кошмар закончился в тот вечер, — сказал он прямо. — Когда я перестал верить в тебя.
Она опустила голову.
— Я заслужила это. Знаю.
— Да, — согласился он. — Заслужила.
Он взял свою корзину и пошёл к кассе, не оглядываясь. В спину ему бился её взгляд, полный тоски и позднего раскаяния. Но это были уже не его проблемы.
Константин вышел на улицу. Был ясный, холодный день. Он глубоко вдохнул воздух, пахнувший опавшей листвой и свободой. Ему было тяжело. Одиноко. Страшно смотреть в будущее, где всё нужно было строить заново. Но в этой тяжести не было горечи предательства. Была чистая боль утраты, которую можно было пережить. С ней можно было жить.
Он сел в свою новую машину, купленную неделю назад, и поехал в сторону загородного шоссе. Туда, где у его друга была мастерская. Там его ждали проект чертежей, запах дерева и простой, мужской разговор. Там его ждала жизнь. Его жизнь. Без розовой пряжи и чужих запахов. Трудная, честная и его собственная.
P. S. Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!