Однажды Ира пришла домой, и испытала настоящий шок - на кухне было слишком чисто. Ни одной грязной тарелки, и даже чашки.
Раньше всё было предсказуемо до боли
Муж работает из дома, она всегда возвращалась вечером уставшая, с гулом в голове и тяжестью в ногах, и первым, что видела, зайдя на кухню, была раковина, полная грязной посуды. Чашки с засохшими кругами от кофе, тарелки с присохшим соусом, сковорода, которую явно «потом замочат». Это «потом» всегда доставалось ей. Она молча снимала пальто, мыла руки и принималась за посуду, потому что так проще, чем объяснять, чем доказывать, чем снова слышать раздраженное: «Я работал».
И вдруг - пусто. Чистая раковина. Аккуратно сложенные тарелки на сушилке. Ни крошек, ни липких пятен.
- Я решил мыть за собой, - сказал Лёша как-то буднично, даже немного гордо. - Ты же устаёшь. Хочу облегчить тебе жизнь. Буду убирать за собой, если работы не много.
Ира тогда чуть не расплакалась от облегчения. Ей показалось, что это победа. Маленькая, выстраданная, но победа. Значит, он всё-таки слышал её. Значит, не зря были разговоры, ссоры, обиды, которые она глотала, чтобы не раздувать скандал. Она даже подумала: «Вот оно. Мы повзрослели. Мы научились быть командой».
Она стала приходить домой с лёгкостью
Ужинала спокойнее. Иногда даже оставалось время просто посидеть, уставившись в стену, без ощущения, что дом - это вторая смена.
Но радость оказалась хрупкой. И дело не в том, что чисто было не всегда. В одни дни кухня сияла, в другие - всё возвращалось на круги своя. Лёша только виновато пожимал плечами:
- Сегодня был завал по работе. Не успел.
И вроде бы всё логично. Работа есть работа. Она кивала, не спорила, даже благодарила за те дни, когда он убирал за собой. Раньше ведь и этого не было. Чего уж тут требовать?
Но внутри что-то начинало скрести, как мелкий камешек в ботинке. Не больно, но раздражает, и игнорировать уже сложно.
Однажды она поймала себя на новом наблюдении
В те дни, когда посуда была вымыта, еда исчезала быстрее. Намного быстрее. Супа оставалось меньше. Колбасы, которую она покупала на несколько дней, к вечеру оставалось совсем чуть-чуть. Йогурты, «на завтраки», исчезали, словно их и не было.
Она пыталась найти рациональное объяснение. Ну, конечно. Если день полегче, чаще встаёшь, идёшь к холодильнику. Работа дома, перекусы. Всё логично. Но почему раньше, когда Лёша не мыл посуду вообще, этого не происходило? Почему раньше она всегда знала, что ей хватит еды хотя бы на пару дней?
Ира ловила себя на мысли, от которой становилось неловко и стыдно - а не платит ли она за эту чистую раковину чем-то другим? Не слишком ли дорогой оказалась эта забота?
Она смотрела на аккуратно вымытую чашку и не чувствовала благодарности, как раньше. Вместо неё поднималась тревога. Неприятная и необъяснимая. Ира спрашивала себя: «Я придираюсь? Или просто начала замечать то, на что раньше закрывала глаза?».
Она ещё не знала ответа. Но теперь чистая кухня перестала быть для неё символом спокойствия.
Подозревать мужа в измене было противно
Не больно даже, а именно противно, будто она сама делает что-то грязное, недостойное. Ира ловила себя на том, что мысленно одёргивает себя: «Ну что ты выдумываешь? Это же Лёша. Твой муж». Но ощущение не уходило. Оно сидело где-то глубоко, холодным комком, и с каждым днём становилось плотнее.
Она впервые за два года брака подумала о том, чтобы залезть в его телефон. Мысль показалась ей унизительной. И для него, и для неё. Но однажды, когда Лёша ушёл в душ, Ира всё-таки взяла его телефон со стола. Экран загорелся и тут же потребовал пароль. Она попробовала пару очевидных комбинаций - не сработало, она сразу же отложила телефон, будто он обжёг ей руки. Компьютер был тоже запароленным. Раньше они спокойно знали пароли друг друга. Когда это изменилось, она даже не заметила.
Тогда Ира выбрала другой путь
В дни той самой «чистоты» она стала незаметно осматривать квартиру. Не так, чтобы демонстративно рыться, а будто между делом. Дольше задерживалась в ванной, проверяя корзину для белья. Обращала внимание на мусор - нет ли там чего-то странного. Принюхивалась к воздуху, злясь на себя за эту нелепость. Иногда ей казалось, что она чувствует чужой запах, но она тут же убеждала себя, что это фантазия.
Особенно тщательно она стала следить за холодильником. Почти машинально запоминала: сколько осталось супа, сколько котлет, сколько сыра. А потом, вернувшись вечером, сверяла картину с тем, что было утром. И сравнивала дни. Дни, когда кухня сияла, и дни, когда Лёша говорил про «завал на работе».
Картина складывалась пугающе ровно. В «чистые» дни еды исчезало больше. Значительно больше. Не на случайный перекус. И именно в эти дни раковина была вылизана до скрипа, мусор вынесен, стол протёрт.
Постепенно в голове у Иры оформлялась страшная, но логичная мысль - посуда мылась не из заботы
Посуда мылась из осторожности. Потому что по грязным тарелкам слишком легко понять, что в квартире был кто-то ещё. Кто-то лишний.
От этой догадки у неё подкашивались ноги. Иногда она просто садилась на край кровати и смотрела в одну точку, не в силах ни плакать, ни злиться.
Но Ира не умела и не хотела устраивать истерики на пустом месте. Она ненавидела голословные обвинения. Без доказательств она не имела права сказать ни слова. Даже себе.
Тогда она решила следить
Она мысленно выстроила график. «Чистота» появлялась примерно раз в два дня. Значит, визиты, если они есть, тоже с такой же периодичностью. Она выбрала момент: после очередного «чистого» дня выждала сутки. На следующий день она оделась, как обычно, взяла сумку, поцеловала Лёшу в щёку и вышла из квартиры - якобы на работу.
На самом деле, она пошла в подъезд напротив. У подруги заранее одолжила складной стульчик, объяснив это каким-то нелепым ремонтом. Еду она и так всегда брала с собой, так что выглядело всё почти буднично. Она устроилась на общем балконе, откуда хорошо просматривался их подъезд. Села, поджав ноги, и впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему жалкой.
День тянулся бесконечно. Люди входили и выходили, в основном пользовались лифтом. Никто не обращал на неё внимания. Лёша никуда не выходил. Никто подозрительный не входил. Вечером она вернулась домой. Посуда была грязной. Он сказал, что день был тяжёлый.
Она не сдалась.
На следующий день всё повторилось
Тот же балкон, тот же стульчик, тот же вид на родной подъезд, который внезапно стал чужим. К обеду у неё начали затекать ноги, в голове гудело, но она упрямо сидела, считая этажи, окна, силуэты.
И вот около трёх часов дня она увидела то, что заставило её резко выпрямиться и забыть про усталость.
Это было не совсем то, чего она ожидала. И именно поэтому увиденное озадачило её куда сильнее, чем если бы всё оказалось банально и предсказуемо.
Это была её мать.
Ира сначала даже не сразу это осознала. Просто знакомая походка, слишком знакомая. Прямая спина, чуть ускоренный шаг, аккуратная сумка на плече. Мама вошла в подъезд уверенно, как человек, который знает, куда идёт. Не оглядываясь. Не колеблясь.
У Иры в голове словно что-то щёлкнуло и замерло
Зачем она здесь? Почему ей ничего не сказала? Может, мимо проходила, решила зайти? Но она же знает, что её нет дома. А с Лёшей о чём ей говорить? Может, это просто совпадение, глупое, нелепое совпадение, и сейчас мама выйдет обратно?
Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Мама не выходила.
Ира почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к горлу. Чтобы не сойти с ума от догадок, она достала телефон и позвонила. Голос старалась держать обычный, даже чуть бодрый.
- Мам, привет! У меня минутка на работе появилась, решила позвонить. Как ты?
Пауза была совсем короткой, но Ира её заметила.
- Всё хорошо, - ответила мама спокойно. - Давай вечером созвонимся, ладно? Я сейчас занята, отчёт делаю.
У Иры буквально отвисла челюсть
Она смотрела на экран телефона, будто он мог объяснить ей, что происходит. Отчёт. В разгар рабочего дня. В её подъезде.
Она даже не стала больше ничего спрашивать. Просто сбросила вызов, сложила стульчик, взяла сумку и быстрым шагом пошла к своему дому. Внутри всё дрожало, но мыслей почти не было. Только одно желание - увидеть своими глазами. Чтобы либо убедиться, что она сошла с ума, либо перестать сомневаться.
Ключ провернулся в замке легко, знакомо. В квартире играла музыка. Она прошла вглубь и увидела их.
Мать сидела за кухонным столом. В домашнем халате Иры. Лёша стоял рядом, что-то говорил, наклонившись к ней. На столе - две чашки, тарелка с нарезанным яблоком. Никаких отчётов. Только жизнь, которую у Иры украли и разложили по полочкам, как будто так и надо.
В тот момент Ира не закричала, не заплакала
Она почувствовала такое унижение, что стало трудно дышать. Глубокое, липкое, раздавливающее. Будто её раздели и выставили на свет.
- Убирайтесь! - сказала она глухо. - Оба! Из моей квартиры. Сейчас же!
Они заговорили одновременно. Мама что-то лепетала про недоразумение. Лёша - про то, что «так получилось», что он «не хотел», что «всё сложно». Это звучало глупо, по-детски, жалко. Как оправдания, которые произносят, когда уже поймали за руку.
Ира не слушала. Она смотрела на них и думала только об одном - как долго это длилось? Сколько раз мама приходила к ним домой, улыбалась, пила чай, смотрела в глаза, зная, что потом придёт сюда, но уже не как мать.
И как она сама ничего не заметила? Ни тени, ни взгляда, ни фальши в голосе. Ей и в голову могло прийти, что такое возможно. Ира всегда считала это невозможным. Табу. Черта, за которой не бывает оправданий.
В тот же день она подала на развод
Лёша сначала пытался что-то объяснять, писал длинные сообщения, оправдывался, потом просто замолчал. Сдался. А мать звонила. Плакала. Говорила про любовь, про то, что «сердцу не прикажешь», что ей тоже хочется простого женского счастья, что Ира должна понять и простить.
Дочь не простила.
Для неё это было не про любовь. Это было про предательство, которое нельзя залечить разговорами.
Мать и Лёша после этого больше не общались. Но Ире от этого не стало легче. Потому что некоторые вещи, даже если они заканчиваются, всё равно остаются внутри - как шрам, о котором не забываешь, даже когда он перестаёт болеть.