— Ты куда намылился, Олег? Мы же договаривались, что в эту субботу поедем выбирать плитку в ванную! — Ольга стояла в дверях кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Ей было тридцать восемь, но в этот момент, глядя на мужа, благоухающего дорогим парфюмом, она чувствовала себя на все пятьдесят.
Олег, подтягивая узел галстука перед зеркалом в прихожей, даже не обернулся.
— Оль, ну не начинай. Парни собрались, у Витька сын родился, надо проставиться. Это святое. А плитка твоя никуда не убежит. Она керамическая, у нее ног нет, — хохотнул он собственной шутке. — Кстати, сейчас Маришка приедет. Светка позвонила, у нее там какой-то аврал на работе, просила перехватить на выходные.
Ольга замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле глухим раздражением.
— Какой аврал, Олег? Она же в декрете со вторым мужем! И почему я узнаю об этом за пять минут до приезда?
— Ну, ты же умная женщина, придумай, чем её занять, — он чмокнул воздух рядом с её щекой, схватил ключи от машины и, уже открывая дверь, бросил: — Всё, я побежал. Не скучайте!
Дверь захлопнулась. Ольга осталась стоять в тишине коридора, глядя на своё отражение. Уставшие глаза, домашний костюм, который давно пора сменить на что-то более элегантное, и полное непонимание: когда именно она превратилась в удобную функцию?
Звонок в дверь раздался через десять минут. На пороге стояла восьмилетняя Марина. В слишком яркой для погоды розовой курточке и с маленьким рюкзачком за спиной. Она смотрела на Ольгу исподлобья, тем самым тяжёлым, оценивающим взглядом, который так напоминал её мать, Светлану.
— Привет, Марин, — Ольга попыталась улыбнуться. — Проходи. Папа… срочно уехал по делам.
Девочка фыркнула, переступая порог и небрежно скидывая кроссовки прямо посреди коврика.
— Понятно. Опять сбежал. Мама так и говорила, что он тебя тоже бросит, как только подвернётся вариант получше, — звонко произнесла она, проходя в комнату. — А ты, получается, теперь вместо няньки? Сколько он тебе платит?
Ольга сжала зубы так, что скрипнули челюсти. Внутри поднялась волна гнева. Этот ребенок был не просто избалован — он был пропитан ядом взрослых разборок.
— Марина, в этом доме не разговаривают в таком тоне, — спокойно, но твёрдо сказала Ольга. — Иди мой руки, будем обедать.
— Я не буду твой суп. Мама сказала, что ты готовишь из дешёвых продуктов, потому что все деньги папы тратишь на свои тряпки. Хотя по тебе и не скажешь, — девочка плюхнулась на диван, достала планшет и уткнулась в экран, всем видом показывая, что разговор окончен.
Ольга ушла на кухню. Руки дрожали, когда она наливала себе воды. «Вдох-выдох, — сказала она себе. — Это просто ребёнок. Травмированный, злой ребёнок». Но жалости не было. Было лишь острое чувство несправедливости. Она — хозяйка в собственной квартире, купленной, кстати, задолго до брака с Олегом, а вынуждена терпеть оскорбления от дочери женщины, которая её ненавидит.
Вечер превратился в испытание на прочность. Марина демонстративно разбросала чипсы по ковру, громко включала мультики и на любой вопрос отвечала едкими комментариями про «разлучницу» и «воровку чужих мужей».
Ольга молча убирала крошки. Она не хотела скандала. Она ждала Олега, чтобы высказать всё ему. Но телефон мужа был «вне зоны действия сети».
Ближе к ночи, когда Ольга уже собиралась стелить Марине на диване, из ванной раздался грохот и звон разбитого стекла. Ольга рванула туда.
На полу, среди осколков дорогого флакона с мицеллярной водой, сидела Марина. Она держалась за руку, по которой текла тонкая струйка крови — порезалась об острый край. Но поразило Ольгу не это. Девочка не плакала от боли. Она сидела, сжавшись в комок, и беззвучно тряслась, глядя на расплывающееся красное пятно на белой плитке.
— Господи, Марина! — Ольга схватила полотенце, подскочила к девочке. — Ну что же ты... Дай руку, быстро!
— Не трогай! — взвизгнула Марина, отдёргивая руку. — Уйди! Я маме позвоню!
— Звони, — жестко сказала Ольга, перехватывая её запястье и зажимая порез. — А пока звонишь, я обработаю рану. У нас, между прочим, перекись и пластырь ещё никто не отменял.
Она быстро и профессионально промыла рану, наложила повязку. Марина затихла, шмыгая носом. Её бравада куда-то испарилась, остался только испуганный маленький зверёк.
— Мама не берёт трубку, — тихо, почти шёпотом произнесла девочка, глядя на потухший экран своего смартфона.
— Наверное, занята, — нейтрально ответила Ольга, убирая осколки.
— Она уехала с дядей Игорем в дом отдыха. Сказала, что я ей мешаю устраивать личную жизнь. Что я — как чемодан без ручки, — вдруг выдала Марина. Голос её дрогнул. — Она сказала: «Пусть твой папаша хоть раз помучается, а то устроился хорошо».
Ольга замерла с веником в руке. Вот оно что. Никакого аврала. Просто два взрослых эгоиста играли в пинг-понг живым человеком, пытаясь сделать друг другу больнее, а мячиком была эта восьмилетняя девочка.
— Пойдём-ка на кухню, — голос Ольги изменился. Исчезли стальные нотки, появилась глухая, теплая тяжесть. — Я какао сварю. Настоящее, не из пакетика.
Они сидели на кухне. За окном шумел ночной город, а здесь пахло шоколадом и ванилью. Марина держала кружку обеими руками, грея пальцы.
— Знаешь, Марин, — начала Ольга, глядя в свою чашку. — В психологии есть такое понятие — «контейнирование эмоций». Это когда человеку плохо, он злится или боится, и он выплёскивает это на другого. Как горячую картошку перебрасывает. Твоя мама злится на папу, папа злится на маму, а «горячая картошка» летит в тебя. А ты, чтобы не обжечься, кидаешь её в меня.
Марина подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать.
— Я не хотела разбивать духи. Я просто хотела посмотреть... они красивые. У мамы таких нет.
— Дело не в духах, — Ольга вздохнула. — Дело в том, что ты никому ничего не должна доказывать. И защищать маму, нападая на меня, тоже не обязана. Взрослые иногда ведут себя глупее детей.
— Ты правда не крала папу? — вдруг спросила девочка, и по её щеке скатилась крупная слеза.
— Нет. Мы встретились, когда они уже год как не жили вместе. Но взрослым иногда проще придумать сказку про злодея, чем признать свои ошибки.
Марина вдруг всхлипнула, громко и горько, поставила кружку и уткнулась лицом в рукав Ольгиного халата.
— Почему я никому не нужна? Мама с дядей Игорем, папа с друзьями... А я куда?
У Ольги сжалось сердце. В этот момент не было ни соперничества, ни обид. Был только маленький, одинокий человек, которого предали два самых главных человека в жизни. Ольга неловко обняла девочку, гладя на её острые лопатки.
— Ну всё, всё... Ты нужна. Ты себе нужна. И вырастешь в красивую, умную женщину. А пока... пока мы с тобой будем пить какао.
Олег вернулся в воскресенье после обеда. От него разило перегаром и несвежей одеждой. Он был весел, шумен и абсолютно не замечал напряжения, висящего в воздухе.
— О, мои девочки! Живы? Дом цел? — он попытался обнять Ольгу, но она отстранилась.
— Пап, привет, — Марина вышла из комнаты с рюкзаком. Она была спокойна, но смотрела на отца как-то по-взрослому, слишком серьезно. — Ты отвезешь меня к бабушке? Мама написала, что приедет только завтра.
— К бабушке? Ну... можно. Слушай, Оль, может, она ещё у нас побудет? Голова раскалывается, за руль не хочу.
— Нет, Олег, — твердо сказала Ольга. — Ты вызовешь такси и отвезешь дочь к бабушке. Прямо сейчас.
— Да что ты завелась? — он нахмурился. — Я устал, имею я право отдохнуть в своем доме?
— В моем доме, — тихо, но отчетливо поправила Ольга. — В моем доме, Олег. И это, пожалуй, ключевой момент, который я упускала из виду последние два года.
Олег удивленно моргнул, его лицо пошло красными пятнами.
— Ты это чего? Из-за того, что я с пацанами посидел?
— Нет. Из-за того, что ты оставил своего ребёнка с женщиной, которую она считает врагом, и ушел пить. Из-за того, что твоя дочь плакала ночью от одиночества, пока ты проставлялся за чужого сына. Из-за того, что ты — не отец и не муж. Ты — паразит, Олег.
В прихожей повисла тишина. Марина смотрела на Ольгу во все глаза. В этом взгляде больше не было ненависти. Там было удивление и, кажется, уважение.
— Собирай вещи, Олег. Пока будешь везти Марину, подумай, где ты сегодня переночуешь. Обратно я тебя не пущу.
— Ты шутишь? — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла жалкой. — Это всё бабские истерики. Поорешь и успокоишься.
— Я сменила замки в своей голове уже давно, просто ты не заметил, — загадочно сказала Ольга, хотя на самом деле планировала вызвать слесаря сразу, как за ними закроется дверь. — Марина, одевайся. Папа вызовет такси.
Когда они уходили, Марина задержалась у порога. Оглянулась на Ольгу.
— Спасибо за какао, тётя Оля. И... прости за суп.
Ольга кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
— Береги себя, Марин. И помни про «горячую картошку». Не бери чужое.
Дверь закрылась. Ольга осталась одна. В квартире было тихо, но это была не та пустая, звенящая тишина одиночества, которой она боялась раньше. Это была тишина освобождения. Она подошла к окну, открыла форточку, впуская свежий морозный воздух, и впервые за долгое время вдохнула полной грудью. Жизнь только начиналась, и в этой новой жизни больше не было места для людей, которые её не ценят.