— Ты опять масло спрятала, да?
— Какое масло?
— Подсолнечное! Оно вчера было, сегодня — нет.
— Может, в магазине осталось?
— Ага, в магазине! Там теперь и колбаса моя лежит, и сыр, и котлеты, и даже мой любимый суп, наверное, стоит и меня дожидается.
Марина оперлась на стол. Чай — остывший, мутный, с плавающим кружком лимона. Напротив — Юрий, красный, как кастрюля после борща.
— Да я же только спросила, — тихо сказала она, но он уже встал, полез к холодильнику, рывком распахнул дверцу.
— Тут же пусто! — он обернулся. — Мамка твоя опять приходила, да?
— Моя-то при чем? — Марина устала. — Твоя мама тут хозяйничает, не моя.
— Вот начинается... — Юрий закатил глаза. — Ей тяжело, она старенькая.
— Старенькая, — повторила Марина. — Но не слепая и не худая. Две сетки из нашего холодильника — и всё! Старенькая.
Он отмахнулся, пошёл в коридор, открыл входную дверь, выглянул на лестницу — будто продукты могут там стоять, обиженные. Потом снова вернулся.
— Ты зря так про маму, — сказал уже мягче.
— А как? — Марина подняла взгляд. — Я же вижу, она пакетами уходит. Каждый раз. Складывает в сумку — и взгляд отводит.
Юрий шумно выдохнул.
— Да у неё давление, — наконец сказал он. — Вот и путает что-то.
— Какая связь между давлением и колбасой?
— Марин... ну ты же женщина. Пойми. Ей хочется помочь, но она не знает как.
— А мне как? Я готовлю, считаю, планирую, чтобы на неделю хватило, а потом — бац, и ничего. Ты посмотри: даже яйца исчезли.
Он взял куртку и, не глядя, пробурчал:
— Схожу к ней. Разберусь.
— Конечно, разберись, — раздражённо крикнула Марина ему вслед. — Только не забудь: у неё, видишь ли, давление, память, бедная она. А мне — нервы, пустой холодильник и виноватый вид.
Из коридора хлопнула дверь. Сквозняк пахнул холодом и чем-то железным. На кухне заскрипели половицы — как будто дом ответил на её злость.
Вечером он вернулся усталый, молчаливый. Снял куртку, сел к телевизору. Марина поставила перед ним тарелку супа.
— Где был?
— У мамы.
— И что?
— Ничего. Она не брала. Сказала, ты сама ей отдавала.
Марина рассмеялась — зло и коротко.
— Ну, конечно. Я сама отдала. И сыр, и яйца, и масло. Ей же тяжело, она — старенькая.
Юрий не поднял глаз.
— Не начинай, ладно?
— А кто начал?
Он молча зачерпнул суп, отпил, сморщился.
— Пересолено.
— Ну прости, мама же не пробовала сегодня, вот и не сказала, сколько соли.
Молчание. В телевизоре гремел сериал. Люди плакали, женились, умирали. Она смотрела в экран, но видела не лица, а прозрачную крышку контейнера, из которого утром исчезли котлеты.
На следующий день свекровь сама пришла. В пальто, застегнутом не на ту пуговицу, в руках — пакет.
— Это вам, — она улыбнулась сдержанно. — Картошечки.
— Спасибо, — Марина взяла пакет. Там была пара сморщенных клубней и банка варенья, липкая от сиропа.
— Мама, — неловко сказал Юрий, — ты бы не таскала тяжести.
— А что мне ещё делать? Дома скучно, вон телевизор шипит, соседка орёт на кота. Лучше уж я вам помогу.
— Мы сами справимся, — тихо вставила Марина.
— Конечно, конечно, — свекровь даже не посмотрела на неё. — Вы молодые. Я — так, с мешком.
Прошла на кухню, откуда ушло масло и сыр, и словно проверяла — что теперь на месте.
Марина стояла в дверях, глядя, как та достаёт банку из пакета, ставит на полку, вздыхает.
И вдруг в этом вздохе — что‑то неуловимое: не обида, не упрёк, а усталость. Глубокая. Марина почувствовала укол жалости, но тут же отогнала его.
После ухода свекрови она нашла пустую пачку масла в мусорном ведре. Юрий сделал вид, что не заметил.
Ссора повторилась через неделю.
С нового пакета гречки пропала половина. Из морозильника — куриные бедра.
— Так не бывает, — твердила Марина. — Или ты, или она.
— Марин, хватит, — устало ответил он. — Мы не воры.
— А куда всё-девается?!
— Ты, может, не считаешь точно.
— Да я, между прочим, всё взвешиваю!
Он хлопнул кулаком по столу.
— Замолчи уже! Сколько можно воевать с мамой? У неё сердце больное, ей тяжело!
— А мне легко, да? Я тут прислуга, которая должна терпеть ради "больной мамы"?
Юрий вышел в прихожую, хлопнул дверью. Марина накрыла лицо руками. Было ощущение, будто воздух вокруг стал плотным, вязким.
Через окно тянуло промозглым ветром. На подоконнике остывал кофе, стыла ложка в пустой чашке.
Пятница. Ближе к вечеру он не вернулся. Телефон не отвечал.
К позже позвонила соседка свекрови:
— Юрий у матери, кажется. Она плохо себя чувствует, в больницу увезли. Но он с ней.
У Марины что‑то дрогнуло внутри. Злость ушла, осталась тревога.
Она металась по квартире, не находя покоя. На плите шумела кастрюля, в прихожей мигала лампочка с перегоревшей спиралью.
Наконец она надела куртку и вышла. По дороге — слякоть, серое небо, воздух пах хлебом и чем‑то больничным.
Ключ от квартиры свекрови лежал у Марини в сумке — старый, с заклинивающей бороздкой. Когда муж попросил "на всякий случай", она не думала, что придётся воспользоваться.
Дверь тихо скрипнула. В прихожей — затхлый запах и аккуратно поставленные валенки. Всё как всегда. Только тишина была густой, вязкой.
Она прошла на кухню. На столе — крошки, банка сальца, тарелка с засохшими корками хлеба. Всё как‑то бедно, но чисто.
Марина машинально открыла холодильник. Холодный свет полоснул по лицу.
На верхней полке — контейнеры, один к одному. Белые стикеры с аккуратными подписями:
*"Суп Юрин любимый. Разогреть, если простудится."*
*"Котлеты — по три штуки. Не забыть овощи."*
*"Бульон для борща, без соли — вредно ему."*
Она провела пальцем по буквам, ощутила дрожь.
Ещё дальше — замороженные пельмени, фасованные по порциям, на каждом пакетике — дата, маленькое сердечко.
В груди что‑то сжалось — будто воздух вышел из мира. Вот они, её "пропавшие" продукты.
На секунду показалось, что земля ушла из‑под ног.
Марина стояла, прижав к себе пакет, и не могла вдохнуть.
Фразы мужа, её злость, пересоленный суп — всё сжалось до точки, до тишины.
И лишь стикер в руке казался живым — бумажный след чьей‑то любви, чужой, бессловесной, непрошеной.
Она тихо прошептала:
— Господи...
Холодильник замер, свет внутри дрожал. А с улицы доносился протяжный гул стиральной машины соседки — будто кто‑то стирал старую вину. Читать 2 часть>>>