Воскресенье, 23:45.
Кирилл ввалился в подъезд, напевая под нос какую-то прилипчивую попсу. Выходные удались на славу. Баня, пиво, шашлыки, пацаны. Голова немного гудела, но это была приятная усталость.
Он предвкушал. Сейчас он зайдет в теплую, уютную квартиру. Там пахнет куриным бульоном и свежестью. Жанка, конечно, будет немного дуться для проформы, но он её потискает, расскажет пару баек про «мамин забор», и она растает. Главное — завтра он будет королем на совещании. Белая хрустящая рубашка, идеальный костюм. Акционеры оценят.
Он вставил ключ в замок. Провернул. Открыл дверь.
Темнота.
И тишина. Не та уютная тишина спящего дома, а мертвая, гулкая пустота.
И холод. Балконная дверь на кухне, похоже, осталась на микропроветривании, и за два дня квартиру выстудило.
— Жан? — позвал Кирилл, нащупывая выключатель. — Ты спишь?
Свет вспыхнул, резанув по глазам.
Кирилл моргнул и замер.
Коридор был пуст. В том смысле, что его тапочки не стояли аккуратно у порога, как обычно. Они валялись там же, где он их скинул в пятницу — один перевернут, второй под тумбочкой.
Он прошел на кухню.
Шок ударил под дых.
Пакеты с продуктами. Те самые, из пятницы. Они так и стояли на полу. Из одного пакета вытекла какая-то бурая жижа — видимо, разморозилось мясо. Запах стоял соответствующий — кислый, тяжелый душок протухшей крови и забродивших овощей.
В раковине — Эверест из грязной посуды. Засохшая гречка на тарелках превратилась в цемент. Мухи, жирные и ленивые, ползали по липкому пятну на столе.
— Что за… — просипел Кирилл.
Он бросился в комнату. Кровать заправлена. Идеально ровно. Никто на ней не спал.
А на стуле, в центре комнаты, возвышалась та самая гора. Грязные, мятые, воняющие потом и табаком рубашки.
Сверху лежал листок бумаги, вырванный из блокнота.
Кирилл схватил его дрожащими руками.
«Кирилл,
Я тоже решила, что мне нужен простор. Я у мамы… то есть в спа-отеле. Вернусь во вторник вечером. Суп в пакете на полу (если он не убежал), рубашки на стуле. Ты же мужик, справишься. Удачи на совещании с акционерами. Выгляди там с иголочки.
Твоя хранительница очага».
Буквы прыгали перед глазами. Кирилл перечитал дважды.
— Вторник? — выдохнул он. — Какой, к черту, вторник?! У меня завтра совещание! В девять утра!
Он посмотрел на часы. Полночь.
Живот предательски заурчал. Он рассчитывал на ужин. А тут — только протухшее мясо.
Но еда — полбеды. Рубашки!
Кирилл схватил верхнюю сорочку. Она была жеваной, как будто её жевала корова. Воротник серый.
— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — он метался по квартире. — Где она?! Жанна! Ты не могла!
Он схватил телефон. «Абонент временно недоступен». Конечно. Она выключила телефон.
Паника накрыла его ледяной волной. Ему тридцать два года. Он никогда в жизни не гладил рубашки. Этим занималась мама, потом Жанна. Он даже не знал, где стоит утюг.
Полчаса ушло на поиски гладильной доски (за шкафом) и утюга (на антресоли).
Кирилл, матерясь на чем свет стоит, разложил доску. Включил утюг в розетку.
— Так, ладно. Это просто физика. Горячее по мятому. Ничего сложного.
Он плюнул на палец, ткнул в подошву утюга. Зашипело.
— Погнали.
Он швырнул рубашку на доску. Провел утюгом. Складка не ушла. Он нажал сильнее.
— Давай, разглаживайся, тварь!
Покрутил колесико на утюге. Поставил на максимум.
И прижал.
Запахло жареным. Резко, химически.
Кирилл поднял утюг. На белоснежной (ну, относительно) спинке рубашки красовался четкий, рыже-коричневый треугольник. След от утюга. Навечно.
— А-а-а-а! — взвыл он, швыряя утюг на подставку. — Сука! Двенадцать тысяч! Эта рубашка стоила двенадцать тысяч!
Он схватил вторую. Руки тряслись. Глаза щипало от слез бессилия и ярости.
Вторую он не сжег. Но и не погладил. Он наделал на ней таких стрелок в самых неожиданных местах, что рубашка стала похожа на оригами.
В два часа ночи Кирилл сидел на кухне. Голодный (пришлось есть сухие хлопья без молока). Злой. В окружении испорченных рубашек.
Утро понедельника было адом.
Кирилл проспал, потому что будильник забыл завести в ночной истерике.
Душ принять не успел.
Надел ту рубашку, которая пострадала меньше всего — просто мятую и с серым воротничком. Сверху натянул пиджак и застегнул его на все пуговицы, молясь, чтобы в офисе не было жарко.
На совещании он сидел пунцовый, потный и тихий. Акционеры косились на его несвежий вид. Один даже спросил: «Кирилл, тяжелые выходные? Выглядишь… помятым».
— Приболел немного, — пробормотал Кирилл, мечтая провалиться сквозь землю.
Домой он вернулся разбитый. Съел шаурму у метро, потому что дома еды не было. И лег спать в одежде, просто не имея сил раздеться.
Вторник. Вечер.
Замок щелкнул легко и весело.
Жанна вошла в квартиру, сияя. Кожа светится, волосы уложены, в глазах — тот самый блеск, которого он не видел сто лет.
Кирилл сидел на кухне перед пустой чашкой. Он был похож на побитую собаку. Щетина трехдневная, под глазами мешки.
— Привет, — звонко сказала Жанна, вкатывая чемодан. — Как совещание? Акционеры оценили твой стиль?
Кирилл поднял на неё тяжелый взгляд. Ему хотелось наорать. Сказать, что она эгоистка, что она его подставила. Но слова застряли в горле.
Он посмотрел на цветущую жену. Потом на гору грязной посуды, которую он так и не помыл. Потом на свою мятую рубашку.
До него вдруг дошло. Страшная, простая истина. Уют — это не магия. Чистые рубашки не растут на деревьях. А Жанна — не мебель.
— Жан... — голос его дрогнул. — Там мясо протухло.
— Я знаю, — Жанна улыбнулась, но глаза оставались холодными. — Выбросишь. И посуду помоешь. А я устала с дороги, пойду полежу.
Она прошла мимо него, оставляя шлейф дорогого спа-аромата. А Кирилл, впервые за пять лет брака, молча встал, взял мусорный пакет и начал сгребать протухшее мясо. Он понял: халява кончилась.