Матвей уловил рядом чьё-то присутствие и замер, стараясь не дышать. Это было непросто: минуту назад он стащил красивую, свежую, сдобную булку и мчался со всех ног, пока сердце не начало колотиться в горле. Он прислушался. Прямо за теми кустами, в которых прятался, кто-то тихо дышал.
Слух у Матвея был отменный. И дышал там точно не взрослый. Собака? Он бы и сам так подумал, но собака не усидела бы так долго спокойно: учуяла бы его мгновенно и полезла бы прямо сюда. Значит, там тоже ребёнок.
Матвей осторожно раздвинул ветки. И тут же его взгляд упёрся в огромные, ярко-синие глаза. Испуганные, круглые, как будто девочка боялась даже моргнуть. Ей было лет девять, может восемь. В сумерках не разберёшь.
— Привет, — прошептал Матвей так тихо, чтобы не вспугнуть.
— Привет, — так же шёпотом ответила она.
— Ты чего здесь?
— А ты?
Матвей хмыкнул. Ну конечно. Девчонки… Никогда нормально не ответят на вопрос: сразу встречный. Но спорить и выговаривать ей лекцию о вежливости было некогда. Долгие разговоры могли их выдать, а раз она прячется — значит, ей это нужно. Потом расскажет.
— Я прячусь.
— И я.
Интересно, конечно, но яснее от этого не стало ни на каплю. Матвей ещё раз прислушался: вокруг было слишком тихо, чтобы рисковать.
— Беги за мной, — коротко бросил он.
Он даже не стал ждать ответа. Пошёл короткими перебежками — от куста к кусту, от тени к тени. И ни разу не оглянулся. Побежит — хорошо. Не побежит — ещё лучше. Значит, лишних хвостов не будет.
Но девочка не отставала. И главное — не ныла. Бежала быстро и молча, будто давно умела так исчезать.
Когда они выбрались к пустырю, за которым начинался реденький лесок, Матвей остановился. Дальше деревья густели, становилось темнее, безопаснее.
— А ты молодец, — выдохнул он.
Девочка дерзко глянула на него снизу вверх.
— Ты тоже ничего. Быстро носишься.
Матвей машинально вытер нос рукавом.
— Есть хочешь?
— Хочу.
Он кивнул и уже собрался отломить булку, но девочка тут же спросила:
— А ты?
Матвей прищурился.
— Ты чего всё время вопросом на вопрос отвечаешь? Моя мама говорила, что это неприлично.
Девочка на секунду замерла, а потом сказала ровно, без жалости к себе:
— А моя мама ничего не говорила. Она умерла, когда я родилась. Вернее… умерла, чтобы я родилась.
Матвей как будто проглотил воздух. На секунду даже булка показалась тяжёлой. Он внимательнее посмотрел на девочку: чистая, аккуратная, не похожа на ту, кто живёт на улице.
— Не похоже, что ты… уличная.
— А я и не живу на улице, — упрямо ответила она и задрала нос. — Но теперь буду.
Матвей тихо вздохнул. Похоже, всё сложнее, чем он хотел.
— Ладно. Есть хочешь — держи.
Он отломил половину булки и протянул ей. Девочка взяла, но огляделась по сторонам так, будто ждала, что из темноты сейчас выскочит кто-то взрослый.
— Здесь, что ли? Прямо вот тут?
Матвей и сам не заметил, как вздохнул уже в который раз за этот день. Понял: придётся показать убежище.
— Ладно, пойдём.
Они пересекли пустырь. На самом краю леска Матвей резко нырнул в сторону, в заросли, и почти исчез. Девочка пошла следом, осторожно ступая, не ломая ветки.
Под низкой крышей из веток и старых палок Матвей пролез в узкий лаз. Внутри что-то зашуршало, он начал копошиться — и спустя секунду загорелся маленький огонёк.
— Давай, лезь сюда.
Девочка протиснулась внутрь. Это было что-то среднее между шалашом и навесом: тесно, но сухо. В центре стояла консервная банка, а в ней горела свеча. По бокам лежали старые матрасы и какие-то одеяла, сваленные кучей.
— Ты здесь живёшь? — спросила она.
Матвей как раз засунул в рот кусок булки. Он знал эту странную магию: если долго не есть, сладость будто заполняет весь рот, и на секунду становится легче жить. Он молча кивнул.
Девочка скинула с плеч маленький рюкзачок.
— Подожди. У меня тоже кое-что есть.
Матвей смотрел, как она выкладывает на матрас конфеты, пару консервных банок и даже круг колбасы. У него глаза округлились сами собой.
— Ничего себе…
— Это я из дома взяла. Когда решила уйти.
— Уйти? — Матвей машинально повторил, не веря.
Девочка пожала плечами.
— Уйти.
— Кто же от такого уходит…
Она посмотрела прямо, без улыбки.
— Меня зовут Маша.
— Матвей, — ответил он.
— Ты бери, не стесняйся. У меня ещё и деньги есть. Только меня будут искать. Значит, тебе придётся всё покупать.
Матвей не помнил, когда ел колбасу в последний раз. А чтобы такую… Он на какое-то время вообще выключился из мира, будто вокруг перестало существовать всё, кроме вкуса.
Маша тоже жевала, но не так жадно.
— Воды бы… Я не взяла. Не хотела место занимать.
Матвей молча вылез наружу и исчез в темноте. Вернулся через пару минут и протянул ей пластиковую бутылку.
— Держи. Чистая. Тут собирались что-то строить: воду подвели, а потом, видимо, передумали.
Маша выпила, устроилась на тюфяке поудобнее. Матвей погасил свечу, лёг рядом, прислушался к лесу, к веткам, к ночи.
— Ну что, рассказывай. Почему сбежала?
Маша долго молчала. Потом заговорила тихо, будто заново проживая всё по дороге:
— Понимаешь… мы с папой всегда нормально жили. Хорошо. Не ругались. А потом ему вздумалось привезти в дом эту Жанну. Нет, ты не подумай. Я не против, чтобы папа женился. Я ему сама говорила, что он не должен быть один. Но не на этой же…
Матвей лежал, не перебивая.
— Она папу не любит, — продолжила Маша. — Когда его нет, сидит в телефоне и болтает с подружками. Обсуждают, как бы выпросить у него побольше денег. То шубу, то украшения. Хотя папа и так ей всё покупает. А он почему-то решил, что она станет мне хорошей мамой.
Маша сжала одеяло пальцами.
— Когда папа дома, Жанна так противно сюсюкает со мной. Прямо как будто любит. А как только он уезжает — кричит. И обзывает.
Матвей повернулся на локоть, чтобы лучше видеть её лицо в темноте.
— Если папа тебя любит, почему ты ему не расскажешь?
Маша горько усмехнулась.
— Потому что он меня не слышит. Жанна ему внушила, что я ревную. Что всё специально. Что я на неё наговариваю.
Она помолчала, будто решаясь на самое неприятное.
— А вчера… она опять папе наговорила про меня всякого. Сказала, что я на неё в драку бросаюсь, что обзываю. И папа запер меня в комнате. Сказал, чтобы я сидела до вечера и думала над поведением. А я ничего плохого не делала, понимаешь?
Матвей тихо выдохнул.
— На следующий день Жанна так гадко улыбалась, когда папа уехал. И сказала:
— Ну что, получила, маленькая дрянь? Я ещё добьюсь, чтобы твой папочка отправил тебя в детский дом.
Матвей аж дернулся.
— И ты поверила?
Маша вздохнула.
— Знаешь… мне не хочется проверять. Честно. Я ей сказала, что когда-нибудь папа поймёт, какая она. Узнает, как она говорит со своими подружками. И выставит её на улицу. А она… когда поняла, что я слышала… ударила меня. Оттащила в комнату. А сама уехала.
Маша говорила тихо, но в каждом слове было что-то очень взрослое.
— Я выбралась через окно. Сходила домой. Взяла что нужно. И ушла.
В шалаше повисла тишина. Долго. Слышно было только, как лес живёт своей ночной жизнью.
Потом Маша спросила:
— А ты… как тут оказался?
Матвей ответил не сразу. Сначала вспомнил, как пахнет вокзал, как холодно ночью на лавке, как страшно не иметь куда идти.
— У меня всё проще, — наконец сказал он. — Мы жили в другом городе. Мама, папа и я. Я не знаю почему, но папа меня очень не любил. И из-за этого маму бил. Когда я подрос, я стал заступаться.
Матвей сглотнул.
— И однажды… он просто выкинул нас на улицу. Даже вещи не дал. Мама у кого-то заняла денег, и мы приехали сюда. Она говорила, что тут живёт человек, который сможет нам помочь. А потом… потом она заболела.
Он говорил ровно, будто выучил эту историю наизусть, чтобы не плакать.
— Два дня мы сидели на вокзале. Потом её забрали в больницу. А я сбежал. Потому что не хочу в детский дом.
Маша спросила так тихо, что голос дрогнул:
— А где сейчас твоя мама?
Матвей засопел. Пауза затянулась, как будто он выбирал слова, которые меньше режут.
— Она умерла. Всё. Давай спать.
Маша молчала. Потом еле слышно спросила:
— Матвей… а ты поможешь мне сделать такой же шалаш? Мы будем жить рядом.
— Помогу, конечно, — ответил он. — Завтра построим.
И тут же добавил:
— А ты домой не собираешься?
— Нет. Пусть он там с этой Жанной.
Утром Маша проснулась и увидела Матвея за странным занятием. Он сидел у входа, где было больше света, и рисовал. Рядом лежали мелки и аккуратно упакованный в пакет лист бумаги.
— Ты умеешь рисовать?
Матвей пожал плечами.
— Мама учила. Она сама рисовала. Художницей была.
Маша подвинулась ближе.
— А это кто?
Матвей чуть улыбнулся, хотя глаза у него оставались серьёзные.
— Это мама. Знаешь… сегодня у меня впервые она так хорошо получилась.
Маша долго смотрела на рисунок.
— Красивая… очень. А можно я повешу у себя в шалаше? У меня нет с собой фотографии мамы. А так… будто будет.
Матвей улыбнулся уже по-настоящему.
— Конечно. Я ещё нарисую. Давай перекусим и начнём строить твой шалаш.
Тем временем Валентин мчал домой, как будто за ним гналась вся Москва. Домработница позвонила и сказала, что Машу найти не могут.
— Мы весь дом перевернули. И на площадке у подруг тоже были. Её нигде нет.
Валентин сжал телефон так, что пальцы побелели.
— Как такое вообще возможно? Она же не иголка.
— Да… не иголка. Я нашла записку, которую она оставила. Простите, вашей жене показывать не стала. Приедете — отдам вам.
— Я скоро буду.
Он швырнул телефон на сиденье и выругался. Почему у него всегда всё не как у людей? Видимо, Маша с Жанной опять что-то не поделили.
Маша часто жаловалась на Жанну. Валентин не то чтобы совсем не верил дочери… скорее, не мог поверить. Не укладывалось в голове, что такое воздушное создание, как Жанна, способно на гадости. К тому же молодая супруга уверяла: у детей бывает ревность, это чуть ли не закономерность.
Валентину всё это надоело до дрожи. Он решил наконец поставить все точки над всеми буквами. И буквально позавчера установил камеры дома. Ни Маша, ни Жанна об этом не знали. Он хотел посмотреть и послушать: кто прав, кто виноват, и прекратить этот бесконечный туман.
Он влетел в дом. Жанна встретила его испуганным взглядом.
— Жанна, как всё произошло?
Она распахнула руки, будто сама была жертвой.
— Я ничего не знаю. Я отлучилась в парикмахерскую всего на час. Вернулась — её нет. Вернее… я думала, что она в своей комнате.
Валентин даже не стал спорить. Махнул рукой и пошёл в кабинет. Жанна потянулась следом.
Когда она увидела, что он включает ноутбук, на лице промелькнуло недоумение: по идее, он должен искать дочь, а он будто работать собрался.
Но на экране появилась детская комната. Та самая, где Жанна “воспитывала” Машу.
Жанна сделала шаг назад.
— Ты что, следишь за мной?
Валентин спокойно посмотрел на неё.
— Не слежу. Я разбираюсь. Хочу понять, что происходит. И найти решение.
Он повернулся к монитору ровно в тот момент, когда запись показала: Жанна ударила Машу и потащила её в комнату.
Лицо Валентина стало белым.
Прошла минута. И он хрипло сказал:
— У тебя пять минут, чтобы покинуть этот дом. Если с моей дочерью что-то случится, я найду тебя в любом уголке земного шара и закопаю.
Жанна даже не попыталась оправдаться. Пулей вылетела из кабинета.
Валентин схватил телефон.
— Алло, полиция? Романов беспокоит. Валентин…
Он вместе с полицейскими и волонтёрами прочёсывал город. И пока они искали, у него было время подумать: как он вообще умудрился связаться с Жанной? Он ведь знал, что ей нужны только деньги. И ничего больше. Но нет — убеждал себя, что сумеет снова полюбить. Не сумел. Видимо, лимит вышел.
Он любил по-настоящему два раза. И оба раза — неудачно.
Вторая его любовь — Катя, мама Маши. Он женился, когда Катя уже была больна. Врачи категорически запрещали рожать, говорили, что беременность заберёт у неё все силы. Но Катя не была бы Катей, если бы слушала запреты. Она умерла через неделю после родов.
А первую любовь Валентин забыть не мог никогда. Она была другой: нежной, непрактичной, какой-то светлой и… замужней. Они встретились на выставке молодых художников, которую Валентин спонсировал. Это было пламя, огонь, безумие. Они сопротивлялись, как могли. Но три дня их накрыла пучина страсти. А потом она уехала, оставив короткую записку:
“Не ищи меня. Я замужем. И этого не должно было быть”.
Иногда Валентину казалось, что надо поехать и забрать её. Ведь он её любил. И она его любила. Просто условности, стены, чужие жизни. Но каждый раз он одёргивал себя. Потом появилась Катя.
Город они прочесали почти полностью. Уже начинало темнеть.
— Не может быть… — говорил Валентин. — Мы просто её пропустили. Надо идти по квартирам.
— Мы ещё не проверяли пустырь и лесок, — подсказал кто-то.
— Маша туда не пойдёт. Она никогда не была одна в лесу, — отрезал Валентин и тут же сам понял: как оказалось, он вообще не знал свою дочь.
И всё-таки ноги привели его туда.
Он осторожно раздвигал ветки, заглядывал в каждый куст. И вдруг наткнулся на большой, густой кустарник. Раздвинул — и вздрогнул.
На него смотрела Маша.
— Ой, пап… а как ты меня нашёл?
Кто бы знал, чего стоило мужчине не разрыдаться прямо там, в лесу. Он крепко обнял дочь.
— Пойдём домой.
За Машей виднелся шалаш. Валентин невольно улыбнулся.
— Твой?
— Да. Мне Матвей помог построить.
Валентин наклонился и заглянул внутрь. Всё выглядело как игрушечный домик из детства: маленькое, простое, но сделанное с умом. На импровизированной стене висел рисунок. Валентин снял лист, выбрался наружу.
Когда на бумагу упал свет, он окаменел.
Словно сквозь вату до него донёсся Машин звонкий голос:
— Пап… пап, я не могу. Не могу пойти домой. Матвей заболел. Я не могу его бросить.
Валентин медленно повернулся к ней.
— Откуда это у тебя?
— Это Матвей нарисовал. Это его мама.
Маша показала рукой в сторону. И Валентин увидел ещё один шалаш.
Он в два шага пересёк расстояние и заглянул внутрь. Там был мальчик. И он смотрел на Валентина огромными, голодными глазами.
Дальше всё закрутилось так, что потом Валентин вспоминал урывками.
— Как понять “мы не знаем, где захоронен пациент”? — его голос гремел по больнице. — Вы вообще что-то знаете? Я разнесу вас по дощечке! Где главврач? Я всех пересажаю!
Медсестричка испуганно пятилась, а к ней уже спешила немолодая женщина и остановилась прямо перед Валентином.
— Что вы разорались здесь?
Через полчаса звонков и разговоров женщина удивлённо посмотрела на Валентина.
— А кто вам сказал, что она умерла?
— Сын… — выдохнул он.
— Понятно. Как всегда, наши доблестные работники всё напутали. Галина Закрепская находится в приюте. Родных не нашли. А болезнь дала сильные осложнения, это нужно лечить не в нашей государственной больнице. Вот адрес.
Валентин рухнул на стул. Он даже говорить не мог. Понимал одно: теперь он будет жить не так, как раньше. Теперь он будет счастлив. Как бы ни была больна Галя, он её заберёт. Вылечит. И всё будет хорошо.
В кармане зазвонил телефон.
— Да, Валь, чего орёшь? Тест готов, — это был его друг из клиники, где делали анализы.
Валентин сам не знал, зачем попросил сделать тест. Просто что-то кольнуло внутри. Он понимал, что у Гали был муж. Но всё же…
Матвею, который жил сейчас у него в голове и перед глазами, он ничего не говорил. Боялся спугнуть судьбу.
— Давай. Распечатывай. Говори.
Друг помолчал секунду, будто выбирал слова.
— Ну… в общем, ты его отец.
У Валентина перехватило дыхание. Он вырвал трубку, не замечая, что пальцы дрожат.
Столько лет. Столько лет…
Он вскочил, схватил телефон снова, уже другой номер.
— Машка. Собирайтесь. Сейчас я за вами заеду, и мы кое-куда поедем.
Он всё исправит. И все, кто рядом с ним, будут счастливы. И, заодно, он сам тоже.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: