Лежала на раковине. Мокрая. С рыжими волосами — её волосами — между зубьями. Я взяла её, посмотрела, положила обратно. Руки сами сжались в кулаки. Не от злости. От привычки. Так, наверное, чувствуют себя боксёры перед боем — мышцы уже знают движение, даже если мозг устал.
Утро вторника. Шесть сорок пять. Я должна была быть в офисе к девяти. Отчёт по НДС. Вместо этого стояла в ванной и смотрела на эту расчёску. Пластиковую, дешёвую, из «Фикса Прайса». Моя была дорогой, с деревянной ручкой. Пропала месяц назад. Я не спрашивала. Зачем? Услышала бы: «Ой, не видеааа». Или: «Может, ты куда положила?»
Вышла на кухню. Сергей уже сидел, ел омлет. Читал новости на телефоне. «Привет», — сказал, не глядя. «Привет». Я налила себе кофе из турки. Она была уже готова. Сварила не я. Запах — слишком крепкий, горький. Я всё равно налила. Выпила залпом. Обожгла язык.
— Опять кофе на бегу? — спросил он, наконец подняв глаза.
— Опаздываю.
— Мама тебе завтрак оставила. На сковородке.
Я посмотрела на сковородку. На ней лежали два поджаренных тоста. Уже холодные, масло застыло белыми пятнами. «Не буду».
— Зря. Она старалась.
— Я не просила.
Он вздохнул. Знакомый, долгий вздох. Вернулся к телефону.
Галина Николаевна вошла в кухню в семь пятнадцать. В своём клетчатом халате. «О, ты ещё здесь? Я думала, уже ушла». — «Собираюсь». — «А тосты?» — «Спасибо, не хочется». — «Надо завтракать, Мариш. Здоровье не железное». Она подошла к раковине, начала мыть сковородку. Вода включена на полную. Брызги летели на пол. Я отошла.
— Кстати, — сказала она через плечо. — У тебя на полке в ванной шампунь кончился. Я свой поставила. Бери, если что.
Мой шампунь. Для окрашенных волос. Я купила его в пятницу. За две тысячи. Полбутылки должно было остаться.
— Он не мог кончиться, — сказала я ровно.
— Кончился. Я проверяла.
Я не стала спорить. На что? Она «проверила». Значит, так и есть.
Флешбек. Год назад. Мы с Сергеем в Ikea. Выбираем новый диван для гостиной. Он хочет серый, я — зелёный. Спорим, смеёмся. Потом он обнимает меня за плечи: «Ладно, пусть будет зелёный. Под цвет твоих глаз». Мы едем домой, везём этот диван в коробке на такси. Счастливые. Дома разбираем, ставим. Галина Николаевна стоит в дверях, смотрит. «Зелёный… Ну, на любителя». Диван простоял три месяца. Потом она накрыла его синей покрывалом. «А то маркий». Синее покрывало до сих пор на нём.
Реальность вернулась со звуком звонка в дверь. Курьер. «Квитанция на подпись». Я подписала, закрыла дверь. Галина Николаевна уже стояла рядом. «Что это?» — «За интернет». — «Ой, дорого сейчас». — «Да». Я положила квитанцию на тумбу. Рядом лежали её очки. И моя зарядка от телефона. Уже не моя, видимо. Общая.
Я ушла на работу. Метро. Давка. Чей-то локоть в бок. Чей-то рюкзак в спину. Я закрыла глаза, вдыхая спёртый воздух. Лучше, чем запах её духов дома.
Работа. Мой островок. Мой стол, мой компьютер, мои бумаги. Никто не трогал мою мышку. Никто не подливал мне чай без спроса. Я делала отчёт, погружалась в цифры. Они подчинялись логике. Два плюс два — всегда четыре. Не «как скажет свекровь».
В час дня пришло сообщение от Сергея. «Мама говорит, ты опять забыла вынести мусор. Она сама понесла». Я посмотрела на экран. Набрала: «Я выносила утром». Удалила. Набрала: «Хорошо». Отправила.
Потом ещё одно. «И просила купить молоко. 3,2%. И хлеб «Бородинский». Не тот, что в прошлый раз, тот был чёрствый». Я не ответила.
Вечером, когда я вернулась, молоко и хлеб уже лежали на столе. Купленные ею. «А, ты пришла! — сказала она из гостиной, не отрываясь от телевизора. — Я уж думала, тебя задерживают. Купила, что просила». Я разулась, повесила куртку. На вешалке висело её пальто. На моём крючке. Моя куртка висела на ручке двери. Я перевесила. Молча.
— Как день? — спросил Сергей, выходя из своей комнаты. Он работал из дома.
— Нормально.
— У нас мама пирог испекла. Яблочный.
— Я не голодна.
— Опять? Марина, ты вообще ешь?
— Ем. Когда хочу. И что хочу.
Он покачал головой, ушёл на кухню. Я слышала, как он накладывает себе пирог. Как мама спрашивает: «А Марина?» — «Не хочет». — «Вечно она не хочет. Может, больна?» — «Не знаю, мам».
Я включила воду в ванной. Умылась. Холодная вода, лицо в ладонях. Потом посмотрела в зеркало. Тридцать пять лет. Под глазами — синяки. От недосыпа. От постоянного, тихого напряжения, которое стало фоном жизни. Как гул холодильника. Ты его не замечаешь, пока он не выключится. А потом понимаешь, какой был звук.
Когда я вышла, они сидели на зелёном диване под синим покрывалом. Ели пирог, смотрели сериал. Смеялись над одной шуткой. Я прошла мимо, в спальню. Закрыла дверь. Не на ключ. У нас нет ключа от спальни. Она как-то обронила: «А что это вы дверь закрываете? Как чужие».
Легла на кровать. Взяла телефон. Листала ленту. Фото подруг с детьми, с мужьями, в отпусках. Все такие улыбчивые. У всех, наверное, свои проблемы. Но хотя бы свои. Не чужие матери на их кухнях.
В двенадцать ночи Сергей пришёл спать. Разделся в темноте, лег рядом. Не прикоснулся.
— Ты спишь? — спросил он шёпотом.
— Нет.
— Мама… она не хотела тебя обидеть с шампунем.
— Знаю.
— Она просто… привыкла заботиться.
— Я не просила её заботиться.
Он повернулся на бок, ко мне. Я видела контур его лица в свете уличного фонаря.
— Что происходит с нами, Марин?
— Со мной ничего не происходит. Я устала. Три года устаю.
— И что я должен сделать?
— Попросить её съехать.
Он замолчал. Потом отвернулся. «Не могу я так. Она же…»
— Она же мама. Знаю.
Наступила тишина. Глубокая, ночная. За стеной — её храп. Тихий, прерывистый. Я слушала его, как приговор.
На следующее утро я проснулась раньше всех. Шесть утра. Тишина. Я вышла на кухню, сварила себе кофе. Свой, как я люблю. Сделала тост. Съела стоя у окна. Потом убрала за собой. Вымыла чашку, поставила на своё место. Протерла стол.
В семь вышла Галина Николаевна. Увидела чистую кухню. Удивлённо подняла брови. «А кто убирал?» — «Я». — «А зачем? Я бы сама». — «Я знаю. Но я уже убрала». Она что-то пробормотала, пошла ставить чайник.
В этот день я купила новую расчёску. Дорогую. Спрятала её в ящик в спальне, под носками. Детская, глупая уловка. Но это было моё. Тайное. Только моё.
Так прошла неделя. Мелочи. Она переставила мои крупы в шкафу по своему порядку. Она поменяла режим стиральной машины, когда я стирала. Она ответила на мой рабочий телефон, когда я была в душе. «Марина сейчас занята, перезвоните позже». Я не сказала ничего. Просто взяла трубку, посмотрела на историю вызовов. Незнакомый номер. Клиент. Я перезвонила, извинилась. «Извините, это… родственница взяла трубку». «Ничего страшного», — сказал клиент. У меня внутри всё сжалось. От стыда. От беспомощности.
В пятницу вечером случилось то, что должно было случиться. Я пришла домой, сняла обувь. Хотела пройти в комнату. И увидела. Мои тапочки. Домашние, тёплые, в которых я ходила три зимы. Они лежали в мусорном ведре. В углу прихожей. Сверху — банановая кожура.
Я остановилась. Потом медленно подошла. Достала их. Они были влажные от чего-то. Чай, может быть. Или суп. Я посмотрела на них. Потом подняла глаза. Галина Николаевна стояла в дверях кухни. Смотрела на меня.
— Ой, ты уже. А я хотела убрать.
— Что с тапочками?
— Испачкались. Я чистила ковёр, пятно было. Ну, они же старые. Купишь новые.
Она говорила спокойно. Без злобы. Как о погоде.
— Это мои тапочки.
— Я вижу. Но они же уже…
— Это. Мои. Тапочки.
Я сказала это тихо. Но так, что она отступила на шаг.
Из комнаты вышел Сергей. «Что случилось?» — «Тапочки, — сказала я, не отрываясь от неё. — Твоя мама выбросила мои тапочки». — «Ой, Марин, ну тапочки! Купим новые!» — «Дело не в тапочках!» — я повернулась к нему. — «Дело в том, что она выбросила МОЮ вещь! Без спроса! Как она выбрасывает мои шампуни, мои расчёски, моё пространство!»
— Я не выбрасывала! — взвизгнула Галина Николаевна. — Они были грязные!
— Я сама решаю, что грязное в моём доме!
— Твоём доме? А мой сын тут не живёт? Это его дом тоже!
— Да! Его! А не твой! — крикнула я. Впервые за три года повысила голос. Он прозвучал хрипло, чужо. — Ты живёшь тут три года! Три года! Временного ничего не бывает! Ты поселилась тут навсегда! И ты считаешь, что всё тут общее! Мои вещи, моё время, мой муж! Всё, что не приколочено, — твоё! А что приколочено — открутишь и заберёшь!
Тишина. Громче любого крика. Сергей стоял, как истукан. Глаза вытаращены. Галина Николаевна побледнела. Губы задрожали.
— Как ты… как ты смеешь… — начала она.
— Всё, — перебил Сергей. Голос у него был плоский, без эмоций. — Всё. Хватит.
Он посмотрел на мать. Потом на меня.
— Мама. Съезжай.
— Что? — она аж подпрыгнула.
— Съезжай. В свою квартиру. Завтра.
— Сынок! Ты что это?!
— Я серьёзно. Завтра. Я помогу перевезти вещи.
— И ты… ты её слушаешь?! Она тебе голову заморочила!
— Никто мне ничего не морочил. Я три года видел. Просто не хотел видеть. Всё. Решение принято.
Она смотрела на него. Сначала с недоверием, потом с обидой, потом с такой болью, что я отвернулась. Не выдержала.
— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Я поняла. Я лишняя. Как всегда.
И ушла в свою комнату. Дверь закрылась не громко. Щёлкнул замок.
Сергей стоял посреди прихожей. Смотрел на пол.
— Доволен? — спросил я.
— Нет.
— Я тоже.
Я прошла мимо него, взяла мокрые тапочки, отнесла их в ванную. Помыла. Повесила сушиться на батарею. Они были старые, потрёпанные. Но мои.
Она уехала на следующий день. Тихо, без сцен. Сергей отвозил её, помогал разгружаться. Вернулся поздно. Сел на диван. Сидел, смотрел в одну точку.
— Как она?
— Плачет.
Я кивнула. Что я могла сказать? «Жалко»? Было жалко. Но не настолько, чтобы попросить её вернуться.
Прошло две недели. Тишина в квартире была непривычной. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к звукам. Жду её шагов. Её кашля. Но слышала только гул холодильника и тиканье часов.
Сергей стал больше молчать. Работал, смотрел телевизор. Иногда звонил ей. Говорил тихо. Я не лезла.
А потом, вчера вечером, он пришёл с работы, сел рядом со мной на диван. Не на тот, зелёный, под синим покрывалом. На другой, кресло.
— Марин.
— Да?
— Я… я думаю, нам нужно съехать.
Я посмотрела на него. «Куда?»
— Не знаю. В другую квартиру. Снять. Начать с нуля. Без… без всего этого.
— Это моя квартира. Я плачу за неё.
— Я знаю. Но тут… тут всё пропитано этим. Ссорами. Молчанием. Её духами в шторах. Я не могу тут дышать.
Я подумала. О ипотеке. О деньгах. О годах, которые я вложила в эти стены.
— А если не съедем?
— Тогда… не знаю. Я не уверен, что мы выживем тут.
Он сказал это просто. Без угроз. Как констатацию факта. И я поняла — он прав. Эти стены видели слишком много. Они впитали наше разочарование, как влагу. Здесь уже не будет счастья. Только тихое перемирие.
— Хорошо, — сказала я. — Посмотрим варианты.
Он кивнул. Взял мою руку. Держал, не говоря ни слова.
Сегодня утром я снова нашла её расчёску на раковине. Она приезжала вчера, пока нас не было. Забыла. Или оставила нарочно — как метку. «Я тут была. Я ещё тут».
Я взяла эту расчёску. Вышла на кухню. Сергей пил кофе. «Смотри, — сказала я, положив расчёску на стол. — Она снова взяла мою расческу. Не спрашивая.»
Он посмотрел на расчёску. Потом на меня.
— Выбрось.
— Что?
— Выбрось. И купи себе новую. Какую захочешь. И всё, что она трогала, выбросим. Или отдадим. И начнём сначала. В новом месте. Где не будет её следов.
Я смотрела на эту дешёвую пластиковую вещь. На рыжие волосы в зубьях. И вдруг поняла — это не про расчёску. Это про все три года. Про все её вещи в моём доме, её советы в моей жизни, её присутствие в моём браке.
— Хорошо, — сказала я. — Выбросим.
Он улыбнулся. Слабо, но улыбнулся. Впервые за долгое время.
Я взяла расчёску, пошла к мусорному ведру. Остановилась на секунду. Потом открыла крышку. Бросила её туда. Звякнуло о пластик.
Больше она мне не нужна. И всё, что с ней связано — тоже. Пора начинать новую жизнь. Без чужих расчёсок на моей раковине.
Конец.
#зазакрытойдверью #семейнаядрама #историяизжизни #психологияотношений #свекровь #токсичныеотношения #границывотношениях #манипуляции #москва #сильнаяженщина #правдажизни #женскоесчастье