Кредиты душили меня уже полгода. Коллекторы звонили даже на работу, жена плакала, а я таксовал по ночам, чтобы хоть как-то закрыть дыры. В ту ночь заказ завел меня в частный сектор на окраине. Грязь, разбитый асфальт, фонари через один.
Высадил пассажира, разворачиваюсь на перекрестке двух грунтовок. И тут свет фар выхватывает блеск.
Прямо по центру дороги, в грязи, что-то сверкает.
Я вышел. Наклонился.
Часы. Тяжелые, золотые, марку называть не буду, но стоят они как моя машина. Ремешок кожаный, стекло сапфировое — ни царапинки.
В голове мелькнуло: «Потерял кто-то из богатых, когда к любовнице ездил». И следом вторая мысль: «Это же решение всех проблем! Сдам в ломбард — закрою ипотеку».
Где-то на задворках памяти всплыл голос покойной бабушки: *«Внучек, никогда ничего на перекрестках не подбирай. Там люди беду свою оставляют. Деньги найдешь — нищету поднимешь, крест найдешь — чужую судьбу понесешь»*.
— Да иди ты, — прошептал я в темноту. — XXI век. Просто повезло.
Я сунул часы в карман. Они были холодными, намного холоднее воздуха. И тяжелыми. Карман куртки оттянуло так, будто я кирпич туда положил.
Дома я первым делом решил их протереть. Положил на кухонный стол под лампу.
Красивые. Тикают.
Только звук странный. Не «тик-так», а глухое, влажное *«тук... тук...»*, как удары сердца под водой.
Я присмотрелся к циферблату.
Секундная стрелка дергалась. Она двигалась. Но не по часовой.
Она шла **против** часовой стрелки.
Медленно, рывками отматывая время назад.
— Сломаны, наверное, — подумал я. — Механизм сбился.
Решил примерить. Застегнул ремешок на запястье.
И тут же меня накрыла волна усталости. Дикой, свинцовой усталости, будто я не спал неделю. Ноги подогнулись, я рухнул на стул.
В глазах потемнело. А в ушах зазвенело. Сквозь звон я услышал шепот. Женский, плачущий, захлебывающийся:
*«...забери... забери себе... мне еще жить... а ты носи...»*
Я попытался расстегнуть ремешок.
Не получается. Застежка заела. Или пальцы ослабели?
Я посмотрел на свою руку.
Кожа под часами начала темнеть. Пятно расползалось на глазах — серое, с синюшным отливом. Как трупное пятно. И рука... она стала чужой. Она усыхала. Кожа становилась дряблой, старческой, покрывалась пигментными пятнами.
Я поднял другую руку, здоровую, чтобы сорвать часы.
Но здоровая рука, которой я касался находки, когда поднимал её с земли, тоже начала трястись мелкой старческой дрожью.
Я понял. Это был **«Переклад»**. Кто-то богатый и, видимо, смертельно больной или проклятый, откупился. Сбросил свою смерть в дорогую вещь. А я, дурак жадный, подобрал.
Время на часах шло назад. И оно забирало мое время. Мою молодость. Мою жизнь.
Я бросился в ванную, схватил мыло, пытаясь стянуть ремень. Бесполезно. Часы словно вросли в запястье, металл стал продолжением кости.
Я чувствовал, как старею. Волосы выпадали прядями, зубы шатались. Спину скрутило. За десять минут я постарел лет на двадцать.
Я схватил кухонный нож.
— Отдам! — захрипел я (голос стал скрипучим). — Не мое! Забирай обратно!
Я выбежал из квартиры, не вызывая лифт, скатился по лестнице, ломая хрупкие, старые кости.
В машину.
Как я доехал до того перекрестка — не помню. Глаза видели плохо, катаракта застилала взор.
Я вывалился из машины в грязь.
Положил руку с часами на асфальт. Ударил камнем по браслету. Раз, другой.
Замок щелкнул.
Я сорвал их, сдирая кожу до мяса, и швырнул в центр перекрестка.
— **Возвращаю!** — прокаркал я.
Секундная стрелка замерла.
Я лежал в грязи, дышал тяжело. Рука болела адски, но это была живая боль. Я посмотрел на кожу — пятна начали бледнеть. Сила возвращалась, хоть и медленно.
Вдруг свет фар.
Подъехал черный «Мерседес». Остановился.
Стекло опустилось.
Оттуда выглянул мужик. Лет сорока, холеный, но очень бледный. Он посмотрел на часы, лежащие в грязи, потом на меня. И улыбнулся.
— Не потянул, браток? — спросил он сочувственно. — Тяжеловаты оказались? Ну ничего. Другой поднимет. Дураков много.
Стекло поднялось, и машина уехала.
Я дополз до своей тачки.
А часы остались лежать. Золотые, манящие.
Я знаю, что завтра утром там пойдут школьники. Или работяги на завод.
И кто-то обязательно наклонится.