Ирина приехала с нотариальной доверенностью в сумке. Андрей увидел краешек бланка, когда она доставала телефон — белый казённый угол с синей печатью. Год не виделись, а первое, что достала — бумаги.
— Чай будешь? — спросил он вместо «привет».
— Потом. Мама где?
— Спит. Давление вчера скакнуло до ста девяноста, еле сбили.
Ирина поморщилась — не от сочувствия, от неудобства. Разговор откладывался.
Она прошла в дом, и Андрей поймал себя на том, что следит за её взглядом: вот она оценила новую дверь в кухню (восемь тысяч, плюс работа), вот заметила перестеленный пол в коридоре (семнадцать, и это ещё по знакомству), вот скользнула глазами по свежей штукатурке в прихожей. Ничего не сказала. Он и не ждал.
За пять лет, что Андрей жил здесь, он вложил в этот дом почти четыреста тысяч. Не считая времени. Не считая ночей, когда сидел с матерью в больнице. Не считая того, что его собственная жизнь как-то рассосалась — Лена ушла на третий год, сказала: «Ты женат на этом доме, а не на мне».
Может, она была права.
Виктор появился к вечеру — на электричке, с рюкзаком, в котором гремела бутылка. Коньяк. Хороший, дагестанский, который отец любил.
— Помянем? — спросил он вместо приветствия.
Андрей кивнул. Хоть что-то человеческое.
Они сели на веранде. Март уже отпустил холод, но вечера ещё кусались. Андрей принёс телогрейку для Виктора — тот накинул её на плечи, и на секунду стал похож на отца. Те же сутулые плечи, тот же способ сидеть — как будто готов встать и уйти в любой момент.
— Давно здесь не был, — сказал Виктор, разливая коньяк в гранёные стаканы. — Года три?
— Четыре. На юбилей отца приезжал. Шестьдесят пять.
— Точно. — Виктор поднял стакан. — За батю.
Выпили молча. Коньяк обжёг горло. Андрей почувствовал, как что-то сжалось в груди — не от алкоголя.
— Ирина уже посчитала? — спросил Виктор негромко.
— Не знаю. Наверное. Она с бумагами приехала.
— Значит, посчитала.
Виктор разлил ещё. В доме за стеной проснулась мать — слышно было, как скрипнула кровать, зашаркали тапки. Андрей дёрнулся было встать, но Виктор положил руку ему на плечо:
— Сиди. Она сама.
И Андрей вдруг понял, что сам уже не помнит, когда в последний раз сидел вот так — не бежал проверять, не прислушивался к каждому звуку. Может, вообще никогда.
Утром Ирина разложила бумаги на кухонном столе. Мать сидела напротив, кутаясь в шаль — после вчерашнего давления её знобило. Виктор стоял у окна, Андрей — у плиты, делал вид, что занят чайником.
— Значит, так, — начала Ирина деловым тоном, каким разговаривала на своих совещаниях. — Нотариус сказал: дом и участок — на маму. После неё — в равных долях на троих. Но можно переоформить сейчас.
— Зачем? — спросила мать.
— Чтобы потом не судиться.
Слово упало как камень. Андрей обернулся:
— Кто собирается судиться?
— Никто. Пока. Но ты же знаешь, как бывает. — Ирина смотрела ему прямо в глаза. — Ты здесь живёшь. Фактически — владеешь. Мы с Витей — нет. Нужно как-то оформить.
— Оформить что?
— Твоё проживание. Чтобы потом не было вопросов.
Андрей почувствовал, как закипает что-то внутри — медленно, густо, как молоко на плите.
— Вопросов? Каких вопросов? Я пять лет здесь живу. Крышу перестелил, когда она текла, — своими руками, сорок тысяч за материалы. Полы поменял. Газовый котёл — сто двадцать тысяч плюс подключение. Маму из больницы три раза забирал. Где ты была всё это время?
Ирина не отвела взгляда:
— У меня своя жизнь. Семья. Кредит за квартиру — пятнадцать лет осталось платить. Я не могу всё бросить и переехать в деревню.
— Никто не просил переезжать. Просил — хотя бы приезжать. Хотя бы звонить.
— Я звонила.
— На Новый год. И на день рождения. Два раза в год.
Мать подняла руку — слабо, но они замолчали.
— Хватит. Не ссорьтесь из-за досок и кирпичей. Отец бы этого не хотел.
— Мам, — Ирина смягчила голос, — я не хочу ссориться. Я хочу справедливости. Андрей тут живёт бесплатно уже пять лет. Это ведь тоже чего-то стоит? Рыночная аренда такого дома — тысяч двадцать пять в месяц. За пять лет — полтора миллиона. Я не говорю, что он должен отдавать. Но учитывать это надо.
Андрей отставил чайник. Руки дрожали.
— Ты серьёзно сейчас? Ты мне аренду выставляешь? За то, что я жил с родителями? Ухаживал за ними?
— А кто тебя просил? — Ирина повысила голос. — Ты сам так решил. Твой выбор. Мы с Витей выбрали по-другому — и что, теперь мы виноваты?
Виктор у окна кашлянул. Все повернулись к нему.
— Знаете что, — сказал он негромко, — я, наверное, откажусь от доли.
Тишина. Мать уронила ложку. Ирина открыла рот.
— Что значит — откажешься? — спросила она.
— То и значит. Напишу отказ. Пусть вы делите, как хотите. У меня своя жизнь. Квартира в Питере, работа. Мне этот дом... — он запнулся, — мне этот дом не нужен. Вот так.
Андрей смотрел на брата и не узнавал его. Виктор — вечный тихоня, вечный «может, давайте не будем» — вдруг сказал что-то определённое.
— А деньги? — спросила Ирина. — Если продавать — это миллионов семь-восемь минимум. Ты от двух миллионов отказываешься?
— Да.
— Почему?
Виктор отвернулся к окну.
— Потому что я не хочу помнить вас такими. Мне хватило одного разговора.
К вечеру все разошлись по углам. Мать заперлась в спальне — Андрей слышал, как она плачет, тихо, в подушку. Ирина ушла курить за сарай — он не знал, что она курит, раньше не курила. Виктор сидел на крыльце, обхватив голову руками.
Андрей вышел к нему. Сел рядом. Молчали.
— Ты правда откажешься? — спросил наконец.
— Не знаю. Может, сгоряча сказал. — Виктор поднял голову. — А ты правда вложил четыреста тысяч?
— Больше. Не считал точно.
— И чеков нет?
— Откуда? Я не думал, что придётся доказывать.
Виктор усмехнулся — горько, криво.
— Знаешь, что самое смешное? Ирка ведь права. Технически — права. Ты тут жил, она платила ипотеку. С точки зрения закона — всё честно.
— А с точки зрения не закона?
Виктор не ответил. Где-то в посёлке залаяла собака. Солнце садилось за старыми яблонями — теми самыми, под которыми они когда-то строили шалаш из одеял.
— Помнишь, как мы тут землянку рыли? — вдруг спросил Виктор.
— Помню. Отец ещё ругался, что газовую трубу повредим.
— А мы обиделись и три дня с ним не разговаривали.
Андрей улыбнулся — сам не заметил как.
— Дурачьё было.
— Было. А теперь — взрослые дурачьё.
Они посидели ещё. Потом Виктор встал, похлопал Андрея по плечу:
— Я завтра уеду. Но ты это... держи её в курсе. Матери тяжело. Не от болезни — от нас.
Ирина появилась ближе к ночи. Пахло табаком, глаза красные — но не от слёз, от усталости.
— Можно? — спросила, кивая на крыльцо.
Андрей подвинулся.
Сели рядом — как тысячу лет назад, когда она была ещё не «московский юрист», а просто Ирка, старшая сестра, которая учила его завязывать шнурки.
— Я тебя обидела, — сказала она. — Насчёт аренды. Это было... низко.
Андрей молчал.
— Но пойми меня тоже. — Она закурила снова, пальцы подрагивали. — Серёжа ушёл в январе. Забрал половину с общего счёта. Дочь поступает в этом году — платное, четыреста тысяч в семестр. Кредит за квартиру. Я не жадная, Андрей. Я просто... у меня нет.
Он повернулся к ней.
— Почему ты не сказала?
— А ты бы спросил?
Повисло. Он не спросил бы. Он даже не знал, что Серёжа ушёл. Не знал про университет дочери. Ничего не знал — потому что тоже не звонил.
— Мы все хороши, — сказала Ирина. — Думаем, что правы. А правых нет.
— Что ты хочешь? — спросил он. — Честно. Без нотариусов.
Она затянулась, выпустила дым.
— Честно? Хочу, чтобы можно было приехать и не чувствовать себя гостьей. Хочу, чтобы мама дожила здесь, сколько хочет. Хочу... — голос дрогнул, — хочу, чтобы папа не уходил.
Андрей смотрел на неё — и видел не юриста с доверенностью, а ту самую Ирку, которая плакала, когда умерла её морская свинка. Тридцать лет назад.
— Давай так, — сказал он медленно. — Дом — маме. Пока она жива — никаких разделов, никаких долей, никаких разговоров. Я остаюсь, помогаю. Ты приезжаешь, когда можешь. Виктор — когда хочет. После... после разберёмся. Но не сейчас.
Ирина молчала долго.
— А если тебе нужны деньги? — спросила наконец. — Ты же тоже человек. Может, жениться захочешь. Или уехать.
— Тогда поговорим.
— Честно?
— Честно.
Она загасила сигарету о ступеньку. Посмотрела на него — долгим, непривычным взглядом.
— Знаешь, я ведь тебе завидовала. Всегда. Ты был тут — с ними. А я... я была «успешная». Москва, карьера, правильный муж. А потом приезжаешь — и мама смотрит на тебя так, как на меня никогда не смотрела.
— Она смотрит, потому что видит каждый день. Просто привыкла.
— Может быть.
Они помолчали. Из дома не доносилось ни звука — мать, наверное, уснула.
— Я приеду через месяц, — сказала Ирина. — С Настей. Пусть увидит дом.
— Приезжай.
— Пирог привезу. Помнишь, мама учила? С яблоками.
Андрей помнил. Ему было девять, Ирке — пятнадцать, и они оба были в муке с головы до ног, и мама смеялась так, что соседи прибегали.
— Помню.
Утром Виктор уехал первым. Обнял мать — неуклюже, как умел. Пожал руку Андрею. Ирине кивнул — холодно, но уже не враждебно.
— Я, наверное, не откажусь, — сказал он на пороге. — Подумаю ещё. Но если что — имейте в виду.
— Имеем, — ответил Андрей.
Виктор ушёл к станции — через поле, как они ходили в детстве. Спина сутулая, рюкзак болтается. Андрей смотрел ему вслед и думал: вырос, а всё равно — младший. Всегда младший.
Ирина уехала после обеда. Перед отъездом обошла дом — уже не как инспектор, а как-то иначе. Провела рукой по дверному косяку с зарубками (их рост, по годам, отцовским ножом). Постояла у окна в своей бывшей комнате.
— Обои те же, — сказала удивлённо.
— Мама не даёт менять. Говорит — память.
Ирина усмехнулась.
— Память — это когда нечего терять. А тут просто... дыра в стене.
— Какая дыра?
— Ты не замечал? Там, за шкафом. Я в двенадцать лет проковыряла, когда с родителями поссорилась. Думала — сбегу.
Андрей не знал. Никогда не знал.
— Сбежала?
— Куда? В огород вылезла, посидела час, замёрзла — и обратно. — Она помолчала. — А теперь вот — сбежала. По-настоящему.
Машина её скрылась за поворотом. Андрей стоял у калитки, пока не стихло.
---
Мать сидела на кухне. Перед ней — чашка остывшего чая, к которому она не притронулась.
— Уехали? — спросила, не поворачиваясь.
— Уехали.
— Поссорились?
— Поговорили.
Она кивнула. Помолчала. Потом сказала — тихо, почти себе:
— Отец хотел, чтобы вы вместе. Всегда говорил: дом — это не стены, это чтобы было куда вернуться. А я смотрю на вас... и не знаю, кто из вас вернётся. И куда.
Андрей сел напротив неё. Взял её руку — сухую, маленькую, с набухшими венами.
— Мам. Я никуда не денусь.
— Знаю. — Она посмотрела на него. — Но ты тоже должен жить. Не только ради меня. Ради себя. Найди кого-нибудь. Сделай что-нибудь своё. Этот дом... он не твоя тюрьма.
Андрей не ответил. За окном шумел ветер в старых яблонях. Те самые, с которых они воровали яблоки в детстве — кислые, недозрелые, от которых сводило скулы.
— Я позвоню Лене, — сказал он вдруг.
Мать подняла бровь.
— Она не отвечает уже год.
— Позвоню всё равно.
Вечером он вышел в сад. Под старой яблоней нашёл лопату — ту самую, которой они с Виктором рыли «землянку». Ржавая, с треснувшим черенком.
Он стоял и смотрел на дом. На освещённые окна. На силуэт матери за занавеской.
Ирина права — он прожил здесь пять лет. Виктор прав — он сам так выбрал. Мать права — это не должно быть тюрьмой.
Все правы. И никто не прав.
Он достал телефон. Нашёл номер Лены. Долго смотрел на экран.
Не позвонил. Написал сообщение: «Привет. Можно как-нибудь увидеться?»
Отправил.
Убрал телефон.
Лопату прислонил к яблоне — на том же месте, где стояла двадцать лет назад.
Зашёл в дом. На кухне пахло хлебом — мать достала из духовки булку, первую за месяцы.
— Будешь? — спросила.
— Буду.
Телефон в кармане молчал. Может, ответит. Может, нет.
Он отрезал ломоть тёплого хлеба и подумал: ничего не решено. Ни с домом, ни с Ириной, ни с Виктором, ни с Леной.
Но впервые за пять лет это было нормально.