Я приехал в село Глухово по распределению. Молодой фельдшер, диплом с отличием, голова забита латынью и протоколами лечения. Местные меня приняли настороженно. Особенно старая санитарка, тетя Валя, которая всё норовила в сумку с лекарствами булавку от сглаза подкинуть.
Вызов поступил в ночь. Адрес: «Дом на отшибе, у оврага».
— Это к Захару, — сказала Валя, и лицо у неё стало серым. — Он уже третий месяц помирает. Не ест, не пьет, а сердце бьется. Вся деревня измучилась, вой его по ночам слушать.
— Ну так обезболим, — бодро сказал я, собирая чемоданчик.
— Не поможет, — буркнула она. — Ему не лекарство нужно. Ему **«сменщик»** нужен. Ты, парень, главное — за руку его не бери. И в глаза не смотри.
Я только хмыкнул. Деревня, XXI век, а они в сказки верят.
Дом Захара выглядел жутко. Покосившаяся изба, окна забиты досками. А крыша... В крыше была прорублена дыра. Прямо над коньком. Дождь хлестал внутрь, но хозяева (какая-то дальняя родня) сказали: «Так надо, чтоб душа вышла, иначе он дом разнесет».
Внутри пахло сырой землей и гнилой соломой.
На кровати, под иконами, которые были завешены черной тряпкой, лежал старик.
Это был скелет, обтянутый желтой, пергаментной кожей. Он лежал неподвижно, но его грудная клетка ходила ходуном.
Дыхание было хриплым, клокочущим.
— Ы-ы-ы-х... — вырывалось из его горла.
Родственники жались у порога.
— Сделайте что-нибудь, доктор, — прошептала племянница. — Он нас всех извел. Он просит... просит кого-нибудь подойти.
Я подошел к кровати.
— Так, посмотрим, — профессионально сказал я. — Давление, пульс.
Захар вдруг открыл глаза.
Они были абсолютно ясными. Молодыми. В них не было мути старческой деменции. В них была злая, ликующая насмешка.
Я потянулся к его запястью, чтобы нащупать пульс. Тетя Валя в углу охнула.
Как только мои пальцы коснулись его сухой, горячей кожи, случилось невероятное.
Захар перехватил мою руку.
Хватка у этого полутрупа была стальная. Я попытался вырваться, но он держал меня, как тисками.
И я почувствовал... поток.
Это было похоже на то, как если бы мне в вену под давлением вкачали гудрон.
Горячая, вязкая, живая тьма хлынула из его руки в мою. Я чувствовал, как она поднимается по предплечью, достигает плеча, вливается в грудь.
Это было больно. Каждая жилка горела.
— **Принял!** — рявкнул Захар голосом, полным силы. — **Неси! Тяжело было, теперь ты поноси!**
Его глаза закатились. Хватка ослабла.
В ту же секунду он умер. Просто рассыпался, обмяк, превратившись в груду костей. Дыхание остановилось.
А я стоял, хватая ртом воздух, и держался за свою правую руку.
Она пульсировала. Под кожей, если приглядеться, бегали черные бугорки, словно стайка муравьев, ищущих место, где спрятаться.
— Дурак... — прошептала тетя Валя. — Ой, дурак...
Я вышел на улицу. Дождь перестал.
Я шел к машине, и мир вокруг казался другим.
Я слышал, о чем шепчутся мыши под снегом. Я видел, какого цвета аура у гнилого пня (она была багровой). Я чувствовал, где под землей текут воды.
И в голове у меня звучали голоса. Сотни голосов, требующих, просящих, угрожающих.
**«Исцели... Испорти... Присуши...»**
С той ночи прошел год.
Я уволился из скорой. Я теперь живу в том самом доме на отшибе. Родственники Захара отдали мне его даром, лишь бы я не приближался к ним.
Крышу я починил.
Но теперь ко мне по ночам приходят люди. Не через дверь. Они приходят через лес, тайными тропами. И я помогаю им.
Потому что Сила, которая живет во мне, требует выхода. Если я не сделаю что-то — хорошее или плохое, неважно, — она начинает грызть меня изнутри.
И я знаю одно: когда придет мой час, я тоже буду лежать и ждать. Ждать молодого, глупого врача, который не поверит в суеверия и возьмет меня за руку.