— Ты опять кастрюлю вычистила? А я борщ оставляла!
— Борщ… какой борщ? Его и вчера уже почти не было.
— Так я же с вечера сварила! На три дня!
— А кто ж на три дня варит, если мужчина в доме?
Надежда обернулась. Свекровь стояла у холодильника, крышку кастрюли приоткрыла, дышит, как будто доказательство преступления нашла.
— Вот ведь… — Мария Фёдоровна покачала головой. — Всегда так. Я только приготовлю — и всё исчезает.
— Может, твой Юра доел, — неуверенно сказала Надежда.
— Мой Юра, — протянула с нажимом свекровь, — работает до восьми. А это ты тут у нас хозяйничаешь.
Борща она не ела. Вчера разогревала себе гречку, мужу котлеты. Но сейчас главное — не доказать, а не взорваться.
— Мам, ну хватит, — Юра вынырнул из комнаты, застёгивая рубашку. — Что ты опять начинаешь?
— Я? — свекровь сделала невинные глаза. — Я просто спрашиваю, где борщ.
— Может, коту налила, — отрезала Надежда, хотя кота в квартире не было уже три года.
Юра вздохнул, подошёл к холодильнику, распахнул дверцу, глянул внутрь.
— Мам, давай без сцены, ладно? Надь, ну ты чего…
— А что «чего»? — Надежда почувствовала, как к горлу подступает едкая обида. — Ты посмотри: она меня воровкой делает из‑за кастрюли.
Мария Фёдоровна молчала. Тихо достала из холодильника пустую трёхлитровую банку, потрясла ею — ложка внутри звякнула.
— А ведь я думала, холодильник стал реже пустым, как вы сюда приехали.
— Мы ж продукты покупаем, — обронила Надежда, но свекровь уже отвернулась.
В комнате запахло подогретыми котлетами, но странно — чуть кисло, будто мясо пригорело. Серое небо за окном давило. Темнота в четыре вечера делала кухню теснее.
— Мам, хватит, — снова Юра, но мягко, почти извиняющимся тоном. — Ей тяжело. Возраст, давление, лекарства…
— Тяжело? А мне, значит, праздник, — усмехнулась Надежда. — Только переехали, а я уже враг народа.
Муж не ответил. Взял из кастрюли ложку борща, понюхал.
— Мам, нормально. Никто не трогал. Просто буряк осел.
— Значит, варила плохо, — с легким сожалением сказала свекровь.
Надежда почувствовала, как дёрнулся левый глаз. Сколько можно? Каждая фраза — будто иголка. Она открыла окно, вдохнула влажный холод, за окном моросил дождь, капли стучали по подоконнику.
— Может, вы без меня разберётесь, — тихо бросила она и ушла в комнату.
Вечером Юра пришёл просить прощения.
— Маме плохо. Ей обидно, что у нас всё по‑другому. Ты бы терпимее, ладно? Она просто не умеет по‑другому.
— А я должна уметь всё. Я и готовлю, и стираю, и тут ещё «пропишем маму на время»… Я вообще для кого живу?
— Для себя, — сказал он, но получилось как оправдание.
— Для себя? — она горько усмехнулась. — Да у меня даже тарелка теперь «общая».
Он промолчал. Потом тихо поцеловал в лоб, лёг спать.
А утром в холодильнике пропали яйца и кусок масла.
— Может, ты съела ночью, — свекровь подсмеялась. — Женщины после сорока часто едят во сне.
— Мам! — снова Юра. — Ну что ты придумала?
— А я что? Я просто подшутила.
— Шутка у тебя вкусная, — бросила Надежда, сжимая веник.
В тот день она не выдержала. Собрала вещи.
— Куда ты? — Юра побледнел.
— В съемную квартиру.
— У нас денег нет на две квартиры.
— Найдёшь. На маму же хватает.
Он схватил её за сумку.
— Не делай глупостей. Она просто старая.
— Старость — не оправдание, — тихо сказала она и вышла.
На улице под ногами хлюпала слякоть, автобус пролетел мимо, окатил грязью. Она шла, не разбирая дороги, пока не оказалась у старого подъезда.
Подъезд Марии Фёдоровны.
Ключ на брелке Юра ей когда‑то дал — «мало ли, маме помощь понадобится».
Она колебалась, но вошла. В нос ударил запах хлорки и старых обоев. В комнате — та же накрахмаленная скатерть, икона над телевизором, кружка с засохшим сахаром.
В квартире было холодно. «Батареи еле греют», мелькнула привычная мысль.
На кухне тихо гудела стиральная машина.
Надежда подошла к холодильнику. Пусть будет мерзко, но она должна знать. Сколько можно терпеть?
Открыла дверцу.
На верхней полке — замороженные пакеты с надписями.
«Суп куриный».
«Юрины котлеты — разогреть, когда меня не будет».
«Пирожки мясные. Ешь потихоньку».
Руки затряслись.
В горле встал ком.
На нижней полке — аккуратно сложенные записки, каждая подписана датой.
Она взяла один пакет, прижала к груди.
В голове звенело только одно:
"Разогреть, когда меня не будет."
Мир поплыл.
Читать 2 часть>>>