— Ты мне не указывай, — вспылила мать. — Я сама знаю, кому достанется дом!
— Да я и не указываю, мама, — тихо ответила Марина, чувствуя, как поднимается волна знакомого бессилия. — Я просто спрашиваю, ты хотя бы документы показала нотариусу или всё ещё тянешь?..
— Показала, не показала — не твоё дело, — мать стукнула черпаком о кастрюлю. — Я уже сама решу. А ты бы лучше за мужем следила, а не бегала сюда каждый день, будто сторожем поставили.
Из кастрюли пахло пересоленным супом, кухню ощутимо наполняло паром, а у окна тихо постукивал по стеклу ледяной дождь. Марина, сжимая мокрую варежку, стояла неподвижно — как будто глаза матери превращали её в камень.
— Я просто хочу, чтобы всё было честно... — наконец сказала она, с трудом удерживая голос. — Володьке с семьёй ты всё простила. Они даже не приезжают. А я...
— А ты — всегда с упрёками. "Володька то, Володька сё". А кто коробку лекарств привёз? Он. Кто крышу перекрыл? Тоже он! А ты только зудишь.
Марина вздохнула. Хотелось уйти. Но ноги будто примерзли к линолеуму.
Дома было чуть теплее — батареи гудели, стиралка ворчала где-то в ванной. Сергей сидел за столом, листал телефон и ел прямо из банки — селёдку под шубой, оставшуюся с новогоднего застолья.
— Опять у матери? — спросил он, не поднимая глаз. — И что на этот раз?
— Ничего. Всё как обычно.
— Она сказала, что дом ей оставит Володе, да? — губы мужа дрогнули. — Ну, тогда не трепи мне нервы, я же говорил — так и будет.
— Сергей! Я не про квадратные метры, — Марина подошла ближе, держа в руке ключи. — Я про справедливость.
— Какая справедливость, Марин? Она мать. Её дом.
Он говорил равнодушно, без раздражения — как будто эта история его давно утомила. И от того, что он оставался спокоен, Марине становилось ещё хуже.
— Конечно, её дом. Только ты заметил, что она каждый месяц просит деньги? Зачем ей пенсия тогда?
— Может, ей помощь нужна. Ты что, жалко?
— Нет, не жалко. Мне обидно! Я вкалываю, бегаю, продукты ношу, счета плачу, а она потом говорит — "Ты мне не указывай".
Сергей пожал плечами и пошёл в ванную.
Марина осталась на кухне. Вода тихо булькала в чайнике. Она глянула на окно — стекло запотело, дорожка от капель тянулась к подоконнику. На батарее сушились мокрые варежки, детские сапожки — всё было тесно, но по-своему уютно.
Она знала: если бы это всё принадлежало им, она бы не волновалась. Но эта квартира — съёмная. Дом — материнский. Материнский, и сегодня мать ясно дала понять, что ей, дочери, там больше не место.
На другой день всё началось с пустяка.
— Мам, я заберу своё старое пальто, ты же говорила, оно где-то в сарае?
— Володьке отдала.
— Зачем?
— А что ему, морозиться? У него жена с простудой, дети болеют. А ты чего? У тебя есть.
Марина почувствовала, как внутри что-то двинулось.
— Но я же просила...
— Ну и что! Просила-послушала.
Мать говорила этим своим тоном — уверенным, насмешливым, как будто каждая фраза принижала собеседника на пол головы ниже.
— Мам, — Марина понизила голос. — Я не против помощи Володе. Но ведь ты меня даже не спросила.
— Вот и не спрашивай теперь. Не твоё дело.
— Да как это — не моё? Это же мои вещи!
— Хватит! — мать резко обернулась. — Тебе бы всё делить! Дом, вещи… Ничего святого.
В углу шипел чайник, а за окном метель била ветки о стекло. Марина осознала, что если сейчас не уйдёт, наговорит такого, чего потом не простит сама себе.
Она вышла, стукнув дверью, и по привычке не посмотрела под ноги — тут же поскользнулась на гололёде. Ударилась ладонью, хрустнул пакет с хлебом. Боль пронзила запястье, но сильнее болело внутри.
Вечером Сергей не вернулся. Сказал по телефону коротко:
— Мама звала, я останусь у неё.
— Какой мамы? — У Марининого сердца что-то оборвалось. — Ты серьёзно?
— Ну… свекровь же звала на ужин. Помочь, посмотреть крышу.
Она не стала спорить. Только выключила свет в коридоре и села у окна.
Внизу горел тусклый фонарь, из подъезда вышла соседка с собачкой. Снег падал прямо на воротник. Всё было тихо, будто мир на минуту замер.
На третий день у матери уже стояли чужие сумки.
— Да ты не волнуйся, Мариша, мы ненадолго, — сказала Лена, жена Володьки. — Мамке плохо стало, я к врачу её свожу, а пока побудем тут.
Марина смотрела на свои чашки, переставленные на чужие места, на шторы — снятые и выстиранные без спроса. На холодильнике висел новый список продуктов.
— А где твой брат? — спросила она, вцепившись в сумку.
— В рейсе. — Лена улыбнулась с усталой снисходительностью. — Но маму-то не оставишь одну.
Марина кивнула и вышла.
Дома у неё впервые за много лет не было сил ни готовить, ни включить телевизор. Она просто сидела на табурете, пальцем водила по стола: «дом», «мать», «всё пропало».
В голове ломались одни и те же мысли. Она не хотела ссор, не хотела дележки, ей просто хотелось, чтобы всё было честно. Чтобы мать видела: ну нельзя так, нельзя любить одного ребёнка, делая вид, что другой — обязан.
Вечером пришёл Сергей.
— Ну что, устроила драку? — усмехнулся он, снимая куртку. — Мама сказала, ты кричала.
Она подняла глаза.
— Я не кричала. Я просто сказала, что больше туда не приду.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
— Ты знаешь, маме тяжело. Ей и без твоих сцен достаточно проблем.
Марина опустила лицо в ладони.
— Конечно… ей тяжело. Конечно, у неё проблемы. У всех — только не у меня.
— Не начинай, — буркнул он и ушёл спать в другую комнату.
На кухне остался запах остывшего кофе и гул холодильника.
Утром она нашла на пороге конверт. Без адреса, без марки — просто подсунутый под дверь. Почерк — ровный, слишком аккуратный.
Внутри было два листа бумаги.
На первом — копия дарственной.
На втором — подпись матери. И дата.
Три месяца назад.
Марина перечитала — и холод прошёл по спине, как ток. Дом уже оформлен. Не на Володю. И уж точно не на неё.
Там стояло другое имя.
Имя человека, о котором мать никогда даже не упоминала.
Она вцепилась в листы дрожащими пальцами.
Сердце гулко билось в висках. Всё поплыло перед глазами, стены сдвинулись.
— Этого не может быть… — прошептала она.
Читать 2 часть>>>