Осень в этом году выдалась необычная — ранняя, строгая, но на удивление сухая.
Тайга, еще недавно шумевшая зеленым морем, теперь стояла тихая, торжественная, словно огромный древний храм, готовящийся к важной службе.
Вместо мраморных колонн небо подпирали вековые корабельные сосны, их стволы отливали медью в лучах заходящего солнца. А вместо купола над головой раскинулось пронзительно синее, почти звенящее от чистоты небо, которое к вечеру начинало бледнеть, наливаясь холодной акварельной синевой. Воздух был таким прозрачным, что казалось, протяни руку — и коснешься верхушки дальней сопки.
Егор Кузьмич сидел на широком, выскобленном до белизны крыльце своего кордона. В его больших, огрубевших ладонях уютно грелась помятая алюминиевая кружка с крепчайшим чаем на таежных травах — душице, чабреце и смородиновом листе. Густой ароматный пар поднимался вверх, причудливо закручиваясь и смешиваясь с запахом прелой листвы, сырой земли и хвои. Старому лесничему было уже далеко за шестьдесят, но годы не согнули его, не пригнули к земле. Напротив, время словно высушило его, убрало все лишнее, сделав похожим на корень старого дуба — жилистого, узловатого, крепкого, которого невозможно выкорчевать ни бурей, ни человеческой злобой. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало подробную карту местности, где каждая линия — это не просто возраст, а тропа, пройденная за долгую и непростую жизнь в лесу.
Рядом, примостившись на ступеньку ниже, сидел Лешка. Племянник. Совсем еще молодой, нескладный, худой, с острыми локтями и в очках в роговой оправе, которые вечно сползали на самый кончик носа. Он приехал сюда на преддипломную стажировку из шумного, пыльного города, будучи без пяти минут биологом. В соседней деревне, Сосновке, на него поглядывали косо, с усмешкой: больно уж щуплый для тайги, городской хлюпик. Да и странный он был для местных — вместо того чтобы делом заниматься, дрова колоть или сеть ставить, он все с книжками да блокнотами таскался. «Ботаник», — презрительно цедили мужики у магазина.
Но Егор Кузьмич в парне души не чаял. Он видел в Лешке то, чего не было у многих крепких деревенских парней — редкий дар, умение слушать тишину. Лешка не пытался перекричать лес, не пытался его покорить. Он входил в тайгу, как в библиотеку — с уважением и трепетом.
— Дядь Егор, — тихо, почти шепотом позвал Лешка, не отрывая завороженного взгляда от темнеющей кромки леса, где тени становились все гуще и длиннее, превращаясь в причудливых чудовищ. — А правда, что волки чувствуют страх? Говорят, они чуют адреналин за километр.
Кузьмич не спеша отхлебнул горячий чай, прищурился, глядя на верхушки елей, и помолчал, давая ветру доиграть свою тоскливую вечернюю мелодию в кронах.
— Волки, Алексей, чувствуют всё, — наконец произнес он глуховатым, спокойным басом. — Они читают лес, как ты свои конспекты. Но страх для них — не приманка, как пишут в твоих умных городских учебниках. Это сигнал. Информация. Если ты боишься — значит, ты либо слаб, либо виноват. — Старик аккуратно поставил кружку на деревянные перила. — Я тебе так скажу, парень: волк — враг честный. Может, единственный честный в этом мире.
Лешка поправил вечно сползающие очки и повернулся к дяде всем корпусом. Он любил эти неспешные вечерние разговоры. В простых словах старого лесничего было больше жизненной правды и глубины, чем во всех лекциях профессоров на факультете.
— Честный? — переспросил парень с сомнением. — Но ведь они убийцы. Хищники.
— Хищники, — согласился Егор, кивнув головой. — Но если волк режет скот, то делает он это от голода или чтобы молодняк научить охоте. Это закон жизни. У него в этом нет подлости, нет двойного дна. Он не прячет глаза. Встретишь его в лесу — он посмотрит на тебя прямо, зрачок в зрачок. Если сыт — уйдет, не тронет. Если загнан в угол — будет драться до последнего вздоха. Но он никогда не притворится твоим другом, не будет улыбаться тебе в лицо, чтобы потом, когда ты отвернешься, ударить в спину ножом.
Кузьмич нахмурился, и морщины на его лбу стали еще глубже. Он вспомнил недавние события в деревне, от которых на душе было муторно.
— Самый страшный хищник в тайге, Леша, — это не медведь и не волк. Это тот, кто надевает чужую личину. Двуногий зверь куда опаснее четвероногого. Потому что в его злобе нет природного смысла, нет логики выживания. В волке говорит инстинкт, древний закон, а в человеке — алчность. А алчность, брат, границ не знает. Волку нужна одна овца, чтобы насытиться и накормить стаю. Человеку нужно всё стадо, да еще и лес в придачу, и реку, и землю под ногами, и, если получится, душу твою.
Лешка задумался, кутаясь в старую штормовку. Он знал, о чем говорит дядя. В деревне Сосновке, расположенной в пяти километрах от кордона, уже вторую неделю творилось неладное. Пропадал скот. Не просто убегал или терялся в чаще, а исчезал бесследно, словно растворялся в ночном тумане.
Деревня, обычно спокойная, сонная и размеренная, теперь бурлила, как котел на огне. Страх, липкий, холодный и иррациональный, полз по улицам вместе с вечерним туманом, просачивался сквозь щели в окнах, заставлял людей запирать двери на все засовы еще до заката.
Все началось с пропажи теленка у бабки Марфы. Старушка плакала два дня — теленок был справный, надежда на зиму. Потом исчезли две овцы у соседей, Ивановых. Местные жители, привыкшие ко всему — и к паводкам, и к засухе, — поначалу грешили на медведей-шатунов или залетную рысь. Тайга рядом, всякое бывает. Но следы...
Следы, которые мужики находили утром на размокшей глине у окраины пастбищ, не укладывались в понимание нормального зверя. Это были огромные, неестественно вытянутые отпечатки, вдавленные в землю с такой чудовищной силой, будто прошел слон, а не лесной хищник. Когти взрывали дерн, оставляя глубокие борозды. И ветки. Ветки на деревьях вокруг места пропажи были сломаны на высоте человеческого роста, а то и выше — там, где волк не достанет, а медведю делать нечего.
— Волкодлак! — испуганно шептали старухи на лавочках, истово крестясь на купола старой церквушки. — Оборотень пришел. За грехи наши тяжкие. Не иначе, конец света близок.
Слухи, как лесной пожар в сушь, раздувались ветром паники. У страха глаза велики. Говорили, что видели в сумерках гигантскую сутулую тень, выше человека, передвигающуюся то на двух, то на четырех ногах. Говорили, что видели горящие красным огнем глаза. Говорили, что слышали вой, от которого кровь стынет в жилах и сердце останавливается — не живой, не звериный, а какой-то механический, утробный, вибрирующий в самой грудной клетке, словно звук из преисподней.
В центре этого хаоса, как паук в паутине, оказался Валерий Петрович — местный «царек», предприниматель, человек резкий, громкий и привыкший решать любые вопросы силой или деньгами. Он держал большую ферму, единственную в районе лесопилку и пару магазинов. Когда у него с дальнего загона пропал племенной бычок-голштинец, стоивший немалых денег, терпение «хозяина жизни» лопнуло с треском.
Утром следующего дня черный полированный джип Валерия Петровича, хищно рыча мотором и поднимая клубы пыли, резко затормозил у ворот лесничества. Егор Кузьмич как раз колол дрова — любимое занятие для прояснения мыслей, а Лешка старательно складывал поленницу, подбирая чурку к чурке.
— Кузьмич! — гаркнул Валерий, тяжело вываливаясь из машины. Это был крупный, грузный мужчина с вечно красным, налитым кровью лицом и маленькими, бегающими глазками, которые никогда не смотрели собеседнику прямо в лицо. Одет он был в дорогой камуфляж, который в лесу выглядел нелепо чистым. — Ты доколе будешь бездействовать, старый пень?! У меня убытки! Народ в страхе, бабы работать боятся!
Егор спокойно опустил колун, с глухим стуком вогнал его в дубовую колоду и не спеша вытер лоб рукавом выцветшей рубахи.
— Здравствуй, Валерий. И тебе доброго утра, коль не шутишь. В чем конкретно бездействие мое увидел? Лес стоит, пожаров нет.
— Волки! — рявкнул бизнесмен, брызгая слюной. — Твои серые выродки скот режут, как в бойне! Вся округа стонет. Я жалобу в область напишу! До губернатора дойду! Тебя с должности снимут за халатность, по миру пущу. Требую отстрел. Полный! Тотальный! Чтоб ни одной шкуры, ни одного хвоста в радиусе пятидесяти верст не осталось!
Лешка напрягся, выпрямился и шагнул ближе к дяде, готовый защищать его, но Егор лишь едва заметным жестом остановил его.
— Не торопись, Петрович, — голос лесничего был спокоен и холоден, как река подо льдом в январе. — Криком делу не поможешь. Я лес знаю, как свои пять пальцев. Я стаю местную знаю по именам. Вожака их, Хромого, уже пять лет наблюдаю. Умный зверь. Сытые они сейчас. Год на зайца урожайный, кабана много, косули расплодились. Не пойдут они в деревню без крайней нужды, не станут рисковать. Волчьего мора нет, бескормицы нет. Зачем им твои бычки, когда в лесу мяса навалом?
— А кто тогда?! — взвизгнул Валерий, и его лицо пошло багровыми пятнами. — Святой дух телят таскает? Или скажешь — чупакабра? Инопланетяне? Следы видел? Огромные! Это мутанты твои или бешеные. Болезнь у них, вот и прут на легкую добычу. Стрелять всех, я сказал! Я сам лицензии выбью, если ты, трус старый, боишься!
— Стрелять я не дам, — твердо, как ударом топора, отрезал Егор. — Лес — это весы. Тонкий механизм. Уберешь волка — придет болезнь, придет слабый зверь, копытные падать начнут, лес чахнуть начнет. Да и не волчий это почерк. Волк берет тихо, как тень. А тут... шум, гам, следы напоказ, ветки ломаные. Театр это, Петрович. Нечисто тут.
— Ах, нечисто... Ах, театр... — Валерий сузил глаза, превратив их в щелочки. — Ну, гляди, Кузьмич. Я тебя предупредил. Ты отказался, умыл руки. Я сам порядок наведу. Завтра же соберу мужиков, подниму охотников, и мы выжжем это логово нечисти каленым железом. И мне плевать на твои законы и твои весы. Здесь я закон.
Он с силой хлопнул дверью машины, так что та жалобно дзынькнула, и рванул с места, оставив после себя облако едкой пыли и тяжелый запах дорогого одеколона, смешанного с перегаром и бензином.
---
К вечеру в деревне собрался сход. Возле сельского магазина, под единственным работающим уличным фонарем, вокруг которого вились мошки, толпились мужики. Валерий Петрович, взобравшись на перевернутый ящик из-под стеклотары, вещал как полководец перед решающей битвой. Он размахивал руками, сыпал обещаниями, угрожал неведомой силе и призывал "взять судьбу в свои руки".
— Мы пойдем туда! — кричал он, потрясая дорогим импортным карабином с оптическим прицелом. — Мы найдем их логово! С нами сила! Мы защитим наших детей! Кто со мной?
Мужики, уже изрядно подогретые страхом и порцией дешевого спиртного «для храбрости», гудели одобрительно. Глаза их блестели нездоровым азартом. Они называли себя защитниками, но выглядели как погромщики. В руках у них были самодельные факелы, старые ржавые двустволки, перемотанные изолентой, дубины, вилы. Эту разношерстную, неуправляемую толпу Егор Кузьмич про себя окрестил «Громкими». От них было больше шума, чем пользы.
Егор и Лешка стояли в стороне, скрытые густой тенью старой липы, наблюдая за этим спектаклем.
— Дядя Егор, это добром не кончится, — прошептал Лешка, нервно теребя пуговицу на куртке. — Они же пьяные, озлобленные. Они перестреляют друг друга в темноте или просто подожгут лес. Сушь ведь стоит.
— Знаю, Леша, — мрачно ответил лесничий, сжимая кулаки. — Им страшно. А страх в толпе превращается в безумие, в слепую ярость. Им нужен враг, которого можно потрогать и уничтожить.
— Я заметил одну странную вещь, — вдруг сказал Лешка, поправляя очки и глядя на толпу аналитическим взглядом ученого. — Дядя, ты обратил внимание? Собаки.
— Что собаки? — переспросил Егор, не поворачивая головы.
— Перед каждой пропажей скота в деревне стоит мертвая тишина. Собаки не лают. Вообще. Полкан у бабки Марфы — злющий пес, цепной, на каждый шорох, на каждого ежа кидается. А в ту ночь, когда теленка увели, он молчал, как воды в рот набрал. И Тузик у соседей. И даже волкодавы Валерия Петровича, которые медведя не боятся.
Егор Кузьмич наконец оторвал взгляд от оратора и посмотрел на племянника с новым интересом и уважением.
— Верно мыслишь, биолог. Зришь в корень. Волка собака чует за версту, с ума сходит, шерсть дыбом, рвется с цепи, визжит. А если молчит... Значит, либо зверя не боится, либо знает того, кто идет. Либо тот, кто идет, пахнет не зверем.
— Или прикормлена, — тихо добавил Лешка.
— Собирайся, Алексей, — решительно сказал Егор, отбрасывая сомнения. — Время не ждет. «Громкие» выйдут на рассвете, когда глаза зальют окончательно и наберутся смелости. Мы должны выйти сейчас. Немедленно. Мы пойдем тихо, по-егерски. Проверим ту глухую балку у Заброшенного Скита. Чую я, там разгадка. Сердце вещует.
Ночной лес встретил их настороженной, чуткой тишиной. Лишь изредка ухала неясыть да скрипела старая сосна. Егор шел впереди, ступая удивительно мягко для своей комплекции, перекатываясь с пятки на носок, чтобы не хрустнула ни одна, даже самая тонкая ветка. Лешка старался не отставать, дышать ровно и копировать кошачью походку дяди. Фонари они не включали — глаза постепенно привыкли к темноте, а полная луна, пробиваясь сквозь кроны, давала достаточно призрачного, серебристого света.
Через час быстрого хода они вышли к низине, где последний раз видели следы «монстра». Земля здесь была сырая, глинистая, сохраняющая любой отпечаток.
— Смотри, — едва слышно прошептал Егор, указывая на глубокую вмятину в грязи.
В лунном свете след выглядел действительно жутко, мистически. Огромная пятипалая лапа с длинными, кривыми когтями. Размер такой, что в него спокойно поместились бы две человеческие ступни. Казалось, здесь прошло существо из древних легенд.
— Волкодлак... — невольно выдохнул Лешка, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холодок первобытного страха. Рационализм отступал перед лицом ночного кошмара.
— Глаза разуй, студент, — усмехнулся Егор, и в его голосе не было страха, только холодный расчет. — Отключи фантазию, включи голову. Смотри не на яму, не на размер, а на края. На детали.
Лешка опустился на колени, включив крошечный карманный фонарик, прикрыв его ладонью, чтобы осталась лишь узкая полоска света. Он стал сантиметр за сантиметром рассматривать примятый мох вокруг чудовищного следа. И тут он увидел.
В сантиметре от «когтя» монстра, на мягком зеленом мху, едва заметно, но четко отпечатался геометрически правильный рисунок. Ромбики и полоски. Протектор.
— Это не зверь... — прошептал Лешка, поднимая глаза на дядю. — Это ботинок. Рифленая подошва. Армейские «берцы».
— Вот именно, — удовлетворенно кивнул Егор. — А теперь понюхай этот куст малины.
На колючих ветках висел клок серой, жесткой шерсти. Лешка потянулся, принюхался. Он ожидал почувствовать резкий, специфический запах псины, дикого зверя, мускуса, крови. Но в нос ударил совсем другой, до боли знакомый и неуместный здесь «букет».
— Дешевый табак... «Прима» или «Астра»... — растерянно произнес он. — И машинное масло. Или солярка.
— Волки не курят папиросы и не чинят тракторы, — подвел итог Егор. — Это не оборотень, Лешка. Это маскарад. Театр. И очень жестокий, циничный маскарад.
Внезапно лес наполнился звуком. Он шел со стороны старого Скита — заброшенного монашеского поселения в самой глуши, места мрачного, куда местные боялись ходить уже лет пятьдесят, считая его проклятым.
Звук был ужасен. Это был вой, но он был искажен, усилен, противоестественно замедлен. Он вибрировал в воздухе, проникая в зубы, вызывая иррациональное, паническое желание бежать без оглядки, зарыться в землю.
— Электроника, — сквозь зубы процедил Егор. — Мощная акустическая колонка. Запись воя прокручивают на низкой скорости, добавляют басов. Умно. Идем.
Они подкрались к Скиту с подветренной стороны, прячась в густом подлеске. Развалины старой часовни чернели на фоне звездного неба, как гнилые зубы. На поляне перед ними горел костер, но не обычный, а какой-то странный, скрытый в углублении, в яме, чтобы свет не был виден издалека, а лишь отбрасывал зловещие отсветы на стены руин.
Егор и Лешка залегли в густом кустарнике шиповника, не обращая внимания на колючки. То, что они увидели, было похоже на сюрреалистический театр абсурда.
Две фигуры передвигались по поляне. На людях были наброшены огромные, грубо сшитые из нескольких кусков волчьи шкуры. На руках и ногах у них были закреплены специальные колодки — хитрые деревянные конструкции, имитирующие удлиненные конечности зверя и меняющие походку. Снизу к этим колодкам были прибиты те самые «лапы»-штампы, оставляющие чудовищные следы.
— Вот тебе и Волкодлаки, — с презрением прошептал Егор, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ряженые клоуны.
Чуть поодаль, в тени деревьев, стоял грузовик-фургон, искусно замаскированный еловыми ветками. Трое мужчин споро, профессионально грузили в него разделанные туши.
— Вон оно что... — наконец понял всю схему Лешка. — Они воруют скот по ночам, разделывают здесь, в глуши, чтобы никто не видел, а потом вывозят мясо по старой заброшенной лесовозной дороге прямо в город. А этот цирк с оборотнями и воем нужен, чтобы местные боялись сюда даже нос сунуть. Психологическая атака.
— Идеальное прикрытие, — согласился Егор. — Бизнесмен Валерий гонит панику, требует перебить волков, отвлекая внимание. Под этот шумок его же люди или нанятые бандиты чистят хлева. А потом, когда настоящих волков перестреляют, спишут всё на «миграцию хищника», на болезнь, и концы в воду. И скот украден, и конкурентов нет, и лес чист для вырубки.
— Дядя, смотри! — Лешка толкнул Егора в бок.
Один из «оборотней» устало стянул с головы маску — чучело волчьей головы. Под ней оказалось потное, красное, ухмыляющееся лицо. Это был Сенька, бывший работник пилорамы Валерия Петровича, которого полгода назад выгнали якобы за беспробудное пьянство.
— Ну что, напугали деревню ? — весело крикнул Сенька подельникам у грузовика, вытирая пот со лба. — Завтра Петрович еще бригаду «охотников» пришлет, будет облава, шум, гам, а мы под шумок еще пяток бычков уведем с дальнего кордона. Главное, чтоб дед Егор не влез со своей правдой.
— Дед старый, он в сказки не верит, но против толпы не попрет, — отозвался один из грузчиков, сплевывая на землю. — Включай шарманку, Сенька, пусть дрожат! Пусть молятся!
Сенька подошел к большой черной портативной колонке, стоящей на камне, и нажал кнопку. Лес снова огласил жуткий, механический, душу вынимающий вой.
Егор Кузьмич медленно снял с плеча старую, проверенную временем двустволку.
— Что будем делать, дядь Егор? — голос Лешки дрогнул. — Их пятеро, здоровые лбы. Мы вдвоем. У них, небось, и автоматы есть под шкурами, и ножи.
— Мы будем ждать, — неожиданно спокойно сказал лесничий, опуская стволы. — Они совершили одну ошибку, Леша. Роковую ошибку, которую простить нельзя.
— Какую?
— Они включили вой. Они думают, что пугают людей. Но на самом деле они бросили вызов.
— Кому? Нам?
— Нет. Хозяину.
Егор оказался прав. Искусственный, искаженный динамиками вой разносился далеко по распадкам, эхом отлетая от скал. Для людей в теплых постелях это был звук первобытного ужаса. Но для тех, кто жил в этом лесу по-настоящему, этот звук означал совсем другое. Это был голос наглого чужака. Голос неправильного, больного, безумного зверя, который вторгся на чужую территорию и заявил о своих правах, не имея на то силы.
В кустах, совсем рядом с Лешкой, что-то сухо хрустнуло. Потом еще раз, с другой стороны. Тени вокруг начали сгущаться, оживать, отделяться от стволов деревьев.
— Тихо, — одними губами произнес Егор, положив тяжелую руку на плечо племянника. — Не шевелись. Не дыши. Они не за нами пришли.
Из чащи, бесшумно, как серые призраки, как дым, начали выходить волки. Настоящие.
Их было много, около десяти. Крупные, мощные звери с лоснящейся в лунном свете шерстью, с широкими грудными клетками. Впереди, прихрамывая на правую лапу, шел вожак — тот самый Хромой, о котором говорил Егор. Его левое ухо было разорвано в старой схватке, придавая морде выражение бывалого воина.
Волки не смотрели на Егора и Лешку, хотя наверняка чуяли их. Их желтые, фосфоресцирующие глаза были прикованы к поляне, к «ряженым» клоунам. Звери чувствовали фальшь каждой клеткой своего тела. От «оборотней» пахло не соперниками, не добычей, а дешевым табаком, потом, железом, пластиком и человеческим обманом. Для волков это было оскорблением. Люди надели шкуры их братьев, чтобы творить бесчестье.
Сенька, стоявший в центре поляны в своей нелепой шкуре и пританцовывающий под жуткие звуки из колонки, вдруг перестал смеяться. Он почувствовал взгляд. Тяжелый, давящий взгляд десятков глаз. Он обернулся и заметил движение на границе света костра.
— Эй, парни... — неуверенно, с дрожью в голосе позвал он. — Там кто-то есть... Кажись, собаки деревенские прибежали...
В этот момент Хромой вышел на полный свет. Он не рычал. Он не скалился. Он просто стоял и смотрел. Но в этом спокойном, уверенном взгляде было столько первобытной, сокрушительной силы, что у «ряженых» подкосились ноги.
— Волки! — взвизгнул фальцетом второй «оборотень», роняя палку. — Настоящие! Мама...
Музыку выключить никто не догадался, и механический вой продолжал гудеть, создавая жуткий аккомпанемент. Бандиты у грузовика побросали туши, похватали монтировки, кто-то судорожно потянулся за ружьем, прислоненным к колесу, но руки дрожали так, что патроны падали в грязь.
Волки начали смыкать кольцо. Они двигались слаженно, как единый организм, как пальцы одной руки, сжимающейся в кулак. Они отрезали людей от машины, отжимая их к старым кирпичным развалинам, где не было выхода.
Сенька, попытавшись побежать, запутался в своих ходулях-лапах и с грохотом упал. Он в панике сорвал с себя волчью шкуру, оставшись в грязной майке, и заорал, ползая на четвереньках:
— Помогите! Не надо! Братцы, не бросайте!
Волки подошли вплотную. Теперь они скалили клыки, белые и острые как кинжалы. Шерсть на их загривках стояла дыбом, хвосты были напряжены. Они готовы были разорвать этих фальшивых зверей, которые посмели осквернить их облик. Запах животного страха, исходивший от бандитов, только раззадоривал хищников, пробуждал древний инстинкт убийцы.
Это был конец. Справедливый, жестокий, кровавый, но природный конец.
— Их сейчас разорвут на куски, — прошептал Лешка, закрывая глаза руками. — Господи, это бойня...
Егор Кузьмич поднялся во весь рост, распрямляя плечи.
— Нельзя, — сказал он твердо.
— Дядя, ты что?! Они преступники! Они воры! Они нас пугали, они деревню терроризировали! — Лешка в ужасе схватил его за рукав. — Пусть получают по заслугам!
— Они люди, Леша. Дрянные, подлые, ничтожные, но люди. Если мы позволим волкам убить их, то чем мы лучше? Мы станем соучастниками. И потом... если волки попробуют человеческой крови, переступят черту, они станут людоедами. Их придется убить. Всех. Я спасаю не только этих дураков. Я спасаю стаю.
Егор вышел из укрытия. Он не крался. Он шел громко, ломая ветки. Он поднял ружье и, не целясь, выстрелил вверх. Грохот выстрела разорвал ночную тишину, заглушив даже вой из колонки, заставив всех — и людей, и зверей — вздрогнуть.
Волки отскочили, сжались, но не убежали. Они замерли, насторожив уши, глядя на новую угрозу.
Егор достал из-за пояса заранее заготовленный факел — промасленную тряпку на толстой палке — и чиркнул бензиновой зажигалкой. Пламя вспыхнуло ярко, яростно, освещая суровое лицо лесничего.
Старик шагнул вперед, прямо в центр назревающей кровавой бани. Он встал между сжавшимися в кучу, рыдающими от ужаса бандитами и скалящейся волчьей стаей. Как стена.
— Уходите! — крикнул он волкам, широко размахивая факелом. Голос его был не злобным, не истеричным, но властным. Это был голос Хозяина леса. — Уходите в чащу! Это не ваша добыча! Прочь!
Хромой, вожак стаи, сделал шаг навстречу Егору. Зверь и человек оказались в трех метрах друг от друга. Они смотрели друг другу в глаза. В этом молчаливом, напряженном диалоге не было страха. Было странное, глубокое уважение двух сильных существ, делящих одну территорию. Егор не угрожал волкам оружием, не наводил стволы. Он просто обозначал границу. Законом.
— Я сам разберусь, брат, — тихо, почти ласково сказал Егор, глядя в желтые бездны глаз вожака. — Не бери грех на душу. Не пачкай клыки об эту гниль. Уводи своих.
Волк постоял еще мгновение, втягивая носом сложный запах гари, пороха и спокойной, несокрушимой уверенности, исходившей от старого лесничего. Казалось, он взвешивал, оценивал. Потом он фыркнул, словно презрительно сплюнул, развернулся, показав людям мощный серый хвост, и легкой рысцой, не оглядываясь, направился в чащу. Вся стая, как по команде, бесшумно растворилась в темноте вслед за ним.
Через минуту поляна опустела. Остались только люди и догорающий костер.
Бандиты сидели на земле, бледные как мел, некоторые в мокрых штанах. Сенька трясся так, что его зубы выбивали отчетливую дробь. Вся их бравада, вся их наглость исчезла без следа, смытая животным, запредельным ужасом перед лицом настоящей природы.
Лешка вышел следом за дядей, светя мощным фонарем в перекошенные лица преступников.
— Ну что, «волкодлаки», — с отвращением сказал Егор, опуская факел и затаптывая его в землю. — Кончился маскарад. Снимайте шкуры. Стыдно смотреть.
Сенька, всхлипывая и размазывая сопли по грязному лицу, начал дрожащими пальцами отвязывать деревянные лапы.
— Кузьмич... Спасибо... — просипел он сорванным голосом. — Я думал, всё, крышка... Смерть пришла...
— Не меня благодари, — сурово ответил Егор. — А то, что я не такой, как вы. Связывай их, Алексей. Веревки у них в кузове есть, которыми телят вязали. Теперь они им самим пригодятся.
Они связали бандитов и посадили их в ряд у заднего колеса грузовика. Вскоре вдали послышался нарастающий шум моторов и голоса. Это приближались «Громкие» — отряд мужиков с Валерием Петровичем во главе. Они увидели отсветы факела, услышали выстрел и поспешили на «разборку».
Когда толпа, ощетинившаяся вилами и стволами, вывалилась на поляну, готовая стрелять во всё, что движется, они увидели странную, почти библейскую картину: старый лесничий и щуплый студент в очках спокойно охраняют пятерых связанных здоровых мужиков, а рядом валяются нелепые, бутафорские волчьи шкуры, деревянные колодки и черная колонка.
— Это что такое? — опешил Валерий Петрович, опуская карабин. У него отвисла челюсть.
— А это, Петрович, твои «монстры», — громко сказал Егор, указывая на Сеньку, который пытался вжаться в колесо. — И твои бывшие работники, кстати. Посмотри в фургон. Там пропавшие телята бабки Марфы и овцы Ивановых. Живые еще, не успели разделать.
Толпа зашумела, загудела, как растревоженный улей. Мужики подходили к фургону, светили фонариками, узнавали свою скотину. Гнев сменился изумлением, а потом и яростью, но уже настоящей, направленной не на мифических волков, а на конкретных, осязаемых виновников.
— Ты, Сенька?! — бабка Марфа, пришедшая с мужиками, несмотря на больные ноги, замахнулась клюкой. — Я тебя, ирода, молоком поила, когда ты маленький был, а ты?!
Сенька лишь прятал глаза, воя от стыда.
— Он всё организовал! — вдруг истошно выкрикнул один из связанных грузчиков, кивая головой на Валерия Петровича. Он понимал, что тонуть так всем вместе. — Он сказал: пугайте народ, нагнетайте жути! Пусть скот за бесценок продают, пусть землю бросают и уезжают! Ему земля нужна под турбазу!
Наступила мертвая тишина. Слышно было только, как трещат угли в костре. Валерий Петрович побледнел, покрылся испариной и начал медленно пятиться к своему джипу.
— Врет! — взвизгнул он, но голос дал петуха. — Клевета! Я не знал! Это они сами!
Но мужики уже угрюмо обступали его плотным кольцом. Не было нужды в доказательствах, прокурорах и судах — слишком всё сходилось, слишком очевидна была подлость. Взгляд Егора Кузьмича, сверливший бизнесмена, был тяжелее любого приговора.
— Уезжай, Валера, — тихо, но так, что услышали все, сказал Егор. — Пока полиция не приехала. Хотя... они тебя и в городе найдут. Но здесь тебе жизни больше не будет. Тайга лжи не любит. И люди тебе этого не простят.
Валерий прыгнул в машину, завел мотор и, не разбирая дороги, рванул прочь, ломая кусты.
Прошла долгая, снежная зима. Деревня Сосновка изменилась. После того случая с «оборотнями» люди стали как-то ближе, мягче друг к другу. Стыд за свой животный страх и за то, что поверили в глупые сказки, за то, что чуть не пошли войной на лес, заставил их пересмотреть отношение и к природе, и к молчаливому Егору Кузьмичу. Валерия Петровича арестовали через месяц — всплыли его махинации не только со скотом, но и с незаконной вырубкой леса в заповедной зоне.
А на кордоне наступила весна. Бурная, звонкая. Снег сошел, обнажая влажную, пахнущую жизнью землю. Ручьи пели свои гимны солнцу.
Егор Кузьмич и Лешка ремонтировали прохудившуюся за зиму крышу беседки. Лешка так и не уехал в город после стажировки. Он перевелся на заочное отделение и остался работать егерем, к удивлению всей кафедры.
— Знаешь, дядь Егор, — задумчиво сказал Лешка, подавая горсть гвоздей. — Я все думаю о том вечере у Скита. Почему ты их не оставил? Волки бы сделали работу чище. И никто бы не узнал. Списали бы на несчастный случай.
Егор прищурился на яркое весеннее солнце, вытер руки тряпкой.
— Чище, говоришь? Нет, Леша. Кровь никогда не бывает чистой. Она въедается навсегда. Если бы мы позволили этому случиться, мы бы стали такими же, как они. Или даже хуже. Потому что мы понимали, что происходит, мы знали правду, а они — нет. У нас был выбор, а у волков — только инстинкт.
Он замолчал, слушая пробуждающийся лес. Где-то вдалеке, в березовой роще, весело прокричала кукушка, отсчитывая кому-то года.
— Тайга — она ведь не жестокая, Леша, как многие думают. Она справедливая. Надел шкуру зверя — будь готов встретиться с настоящим зверем. И тогда не надейся, что он примет тебя за своего. Но человек... Человек должен оставаться человеком. Даже когда вокруг звери. Особенно тогда. В этом наша сила, а не в ружье.
Лешка улыбнулся. Он смотрел на дядю, на его обветренное лицо, и понимал, что нашел здесь не просто работу, практику или материал для диплома. Он нашел себя. Он нашел семью. Настоящую, крепкую, как этот бесконечный лес. И он знал, что теперь будет защищать эту природу не только от браконьеров с ружьями, но и от куда более страшного врага — от человеческой хитрости, глупости и бездонной алчности.
Вечером они сидели на том же крыльце, пили чай с малиновым вареньем. С дальнего края леса, где начинались скалы, донесся далекий, протяжный вой. Чистый, живой, настоящий, без примеси металла и фальши.
— Хромой привет передает, — улыбнулся в усы Егор Кузьмич.
— И тебе доброй ночи, Брат, — тихо ответил лесу Лешка.
Теперь они оба слышали лес. И лес, огромный и мудрый, слышал их в ответ.