Переезд — дело хуже пожара, особенно когда ты на третьем месяце беременности, а твой «пожарный выход» ведет в ипотечную «однушку» с голыми бетонными стенами. Жанна стояла посреди комнаты, обнимая живот, и с тоской смотрела на гору коробок.
— Жень, ну куда мы это потащим? Там пыль столбом, штукатурка летит. Я не хочу, чтобы детские вещи этим дышали, — сказала она мужу, утирая испарину со лба.
Евгений, высокий, широкоплечий, вытер руки ветошью и кивнул. Он был из тех мужчин, за которыми, как за каменной стеной: сказал — сделал, полюбил — так навсегда.
— Ты права, Жанчик. Давай самое ценное — коляску, кроватку в разобранном виде и тюки с одеждой — пока у мамы оставим. У нее во второй комнате все равно музей имени самой себя, места полно. Месяцок перекантуются, пока мы ремонт добьем.
Идея казалась здравой. Только вот Надежда Игоревна, мама Жени, встретила эту новость с таким лицом, будто ей предложили приютить табор цыган с медведями.
— Ой, Женечка, у меня же давление! — Надежда Игоревна приложила руку к груди, где под синтетической кофточкой билось вполне здоровое, но очень хитрое сердце. — Я же буду спотыкаться! А пыль? Ты знаешь, какая у меня аллергия на пыль?
— Мама, это запакованные коробки. Они стоят в углу, — отрезал Женя. Тон у него был спокойный, но такой, что спорить не хотелось. — Мы платим ипотеку, на съем склада денег нет. Помоги, пожалуйста.
Свекровь поджала губы, превратив их в куриную гузку, и стрельнула глазами в сторону Жанны.
— Ну, конечно. Деревенское приданое девать некуда. Навезли барахла… Ладно, ставьте. Только чтоб через месяц духу их тут не было!
Жанна промолчала. Она умела не замечать шпилек. «Собака лает, караван идет», — любила говорить ее бабушка в деревне. Жанна знала: главное — это Женя и малыш, а яд свекрови можно и перешагнуть.
Прошел месяц. Ремонт в «однушке» продвигался, но медленнее, чем хотелось бы. Деньги таяли, как снег в апреле. Жанна, несмотря на токсикоз, старалась создавать уют, выбирала обои, мечтала, как расставит детскую мебель.
Вещи, оставленные у свекрови, были не просто вещами. Это был «золотой запас». Итальянская коляска-трансформер цвета слоновой кости — подарок Жанниных родителей, которые полгода копили с пенсии и продажи меда. Комплект на выписку с ручной вышивкой. Дорогая кроватка из натурального бука. Для Жанны это были символы любви её родни, её «гнездышко».
В субботу Жанна решила заскочить к Надежде Игоревне завести пирогов и заодно проверить, как там вещи.
Дверь открыла свекровь. Вид у нее был цветущий, на шее красовался новый яркий шарфик, а в воздухе витал аромат дорогих духов.
— Ой, Жанна? А чего без звонка? — Надежда Игоревна встала в проходе, не давая пройти. — Я ухожу, спешу в театр.
— Я на минутку, Надежда Игоревна. Просто гляну, не мешают ли коробки, может, переставить надо, — улыбнулась Жанна, пытаясь протиснуться.
— Не надо ничего глядеть! — взвизгнула свекровь, и в голосе прорезались истеричные нотки. — Стоят и стоят. Я их пленкой накрыла. Все, иди, мне некогда!
Она буквально вытолкала невестку за дверь. Жанна спускалась по лестнице с нехорошим предчувствием. Женская интуиция, обостренная беременностью, выла сиреной. Что-то было не так. Взгляд у свекрови был бегающий, вороватый.
Вечером Жанна листала ленту новостей на телефоне. От скуки и тревоги зашла на Авито — прицениться к пеленальным столикам. Алгоритм сайта, зная её интересы, услужливо подсунул блок «Рекомендованное».
Сердце Жанны пропустило удар.
На фото красовалась её коляска. Та самая, итальянская, цвета слоновой кости. Ошибки быть не могло: на ручке висел брелок-мишка, который Жанна прицепила сразу.
Жанна дрожащими пальцами открыла объявление.
«Продаю коляску премиум-класса. Новая, в упаковке. Подарили, не пригодилась. Срочно. Торг».
Фон фотографии был до боли знакомым. Знаменитый ковер «Русская красавица» на стене и угол полированного серванта Надежды Игоревны.
Жанна пролистала профиль продавца «Надежда». И тут её накрыло.
В продаже висели: её комплект на выписку («шикарный конверт, ручная работа»), радионяня («новая, даже не включали») и… зимний комбинезон, который купил Женя с первой премии.
Кровь ударила в лицо. Внутри неё поднялась холодная, злая волна.
— Жень, иди сюда, — позвала она мужа. Голос был ровным, как натянутая струна.
Женя подошел, обнял её за плечи.
— Что такое, родная? Живот тянет?
— Нет. Душа болит. Смотри.
Она протянула телефон. Женя вглядывался в экран минуту. Сначала он хмурился, потом побледнел, потом его шея пошла красными пятнами.
— Это… это шутка? — хрипло спросил он. — Это же мамин ковер.
— И мой брелок, — добавила Жанна. — Она продает вещи нашего ребёнка, Женя. Продает то, что купили мои родители-пенсионеры.
Женя схватил телефон и набрал матери.
— Алло, мам? Ты дома? Мы сейчас приедем. Нет, не потом. Сейчас.
В квартире Надежды Игоревны пахло валерьянкой. Она сидела на диване, обложенная подушками, и изображала умирающего лебедя.
— Вы с ума сошли? На ночь глядя врываться! У меня мигрень! — начала она атаку первой.
Женя молча прошел во вторую комнату. Там было пусто. Ни коробок, ни тюков. Только сиротливо стояла разобранная кроватка, которую, видимо, еще не успели выставить на продажу — слишком тяжелая.
— Где вещи? — тихо спросил Женя, выйдя из комнаты.
Надежда Игоревна забегала глазками.
— Какие вещи? А, эти… Тряпки ваши? Так я их… это… на балкон вынесла. Там места больше.
— На балконе их нет, я проверил, — голос Жени звенел металлом. — Мама, где коляска?
Свекровь поняла, что отпираться бессмысленно. Её лицо мгновенно изменилось. Из жалобной старушки она превратилась в рыночную хабалку.
— Да продала я их! Продала! — взвизгнула она, вскакивая с дивана. — И правильно сделала! Вам деньги нужны, ипотеку платить нечем, а её деревенская родня накупила ей барахла элитного! Куда тебе, деревенщине, итальянская коляска? В грязи ее возить? Ребенок вырастет, ему все равно, в чем лежать!
— Вы… продали чужие вещи? — Жанна смотрела на нее широко раскрытыми глазами. — Это подарок моих родителей. Вы не имели права.
— Я мать! Я лучше знаю, что вам нужно! — орала Надежда Игоревна, брызгая слюной. — Я эти деньги хотела вам отдать… потом. Часть. А то вечно ноете, что денег нет! А сами шикуете! Подумаешь, цаца какая, коляску у нее забрали! Купите на рынке бэушную, не развалитесь!
— Где деньги? — спросил Женя. Его кулаки были сжаты.
— Нету денег! — выпалила мать. — Потратила! Я себе зубы сделала, имею право! Я вас вырастила, ночей не спала, а вы мне куском хлеба попрекаете? Я, может, пожить хочу по-человечески!
— Зубы, значит… — протянул Женя. Он смотрел на мать так, словно видел её впервые. Словно перед ним был чужой, неприятный человек.
— Вон отсюда! — вдруг завизжала Надежда Игоревна, переходя в контрнаступление. — Неблагодарные! Я для них стараюсь, место освобождаю, а они меня в воровстве обвиняют! Чтобы ноги вашей тут не было!
Жанна, до этого молчавшая, вдруг шагнула вперед. Она улыбнулась. Улыбка вышла страшной.
— Ноги нашей не будет, Надежда Игоревна. Не переживайте. Только вы забыли одну деталь.
— Какую еще деталь?
— Вы продали не коляску. Вы продали возможность видеть внука. Цена хорошая, надеюсь? Зубы не жмут?
— Ой, не пугай! — фыркнула свекровь. — Приползете еще, когда с ребенком сидеть некому будет. Куда вы денетесь.
— Женя, пошли, — Жанна взяла мужа за руку. — Здесь душно.
Они ушли, оставив Надежду Игоревну победительницей посреди пустой комнаты. Она самодовольно хмыкнула, поправила новый шарфик и подумала: «Ничего, попсихуют и остынут. Родня же».
Но «родня» не остыла.
Женя молчал два дня. Он работал как проклятый, брал подработки, лишь бы компенсировать потерю. Жанна видела, как ему больно, но не лезла в душу. Она готовила план.
Надежда Игоревна тем временем жила припеваючи. Деньги от проданных вещей грели карман. Она даже начала рассказывать соседкам, как помогает молодым: «Всё им, всё им, даже старые вещи их продала, чтобы копеечку в семью принести».
Развязка наступила через неделю.
У Надежды Игоревны был юбилей — 60 лет. Она планировала грандиозное застолье. Созвала всех тетушек, подруг, двоюродных сестер. Стол ломился, гости гудели. Все ждали сына с невесткой.
— Ой, Женечка мой сейчас приедет, подарок везет, — хвасталась Надежда Игоревна, подливая подруге наливку. — Они мне так благодарны, я им так помогаю с квартирой!
В дверь позвонили.
На пороге стоял курьер с огромным букетом и конвертом. Жени и Жанны не было.
— Ах, сюрприз! — всплеснула руками именинница. — Читайте, читайте вслух!
Одна из гостей, тетя Люба, нацепила очки и громко, с выражением начала читать открытку, вложенную в букет:
«Дорогая мама! Поздравляем с юбилеем. К сожалению, приехать не можем — работаем, чтобы купить новую коляску и кроватку взамен тех, что ты украла и продала, пока мы делали ремонт.
P.S. В конверте — «чек» на сумму, которую ты выручила за вещи нашего нерожденного ребенка. Считай это нашим подарком. (конверт, конечно, был пуст). Твои новые зубы обошлись нам слишком дорого».
В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как жужжит муха над салатом «Оливье».
Тетя Люба уронила открытку. Гости переглядывались. Кто-то хихикнул в кулак.
Надежда Игоревна стояла красная, как рак.
— Это… это шутка! — пролепетала она. — Это Жанка его подговорила! Змея подколодная!
Но было поздно. Репутация «святой матери-героини» рухнула с треском, как гнилой забор. Соседки и родня — люди простые, воровства у своих, да еще у беременных, не прощают.
— Ну ты, Надька, и даешь… — протянула крестная Жени, вставая из-за стола. — У своих крысятничать… Тьфу.
Гости начали расходиться. Никто не хотел есть салат в доме, где воруют у младенцев. Через полчаса Надежда Игоревна осталась одна посреди накрытого стола и грязных тарелок.
Прошло полгода.
Жанна качала сына в новой коляске — не итальянской, попроще. Малыш спал, смешно причмокивая.
Телефон Жанны тренькнул. Сообщение с незнакомого номера.
«Жаночка, доченька, как там внучок? Может, я приеду, понянчусь? Я пирожков напекла. Женя трубку не берет, скажи ему… Я же мать, я ошиблась, с кем не бывает… Мне так одиноко».
Жанна прочитала, усмехнулась и нажала кнопку «Заблокировать».
Она посмотрела на мужа, который рядом собирал стеллаж для игрушек.
— Жень, там мама твоя пишет. Одиноко ей.
Женя замер на секунду, потом с силой вкрутил саморез в доску.
— У нее есть новые зубы. Пусть им и жалуется. А у нас семья.
Жанна поправила одеяльце на сыне. Справедливость — это не когда зло наказано молнией с небес. Справедливость — это когда ты счастлив, а тот, кто хотел это счастье украсть, давится собственной злобой в пустой квартире.
И бумеранг всегда возвращается. Иногда он бьет по голове, а иногда — просто оставляет тебя в полной тишине.