Лариса Дмитриевна нарезала привезённую мной буженину с таким видом, будто лично выращивала поросенка, кормила его трюфелями и ночами не спала у коптильни. Ломтики падали на тарелку тонкие, прозрачные, словно папиросная бумага.
— Ирочка, ты бы отошла от стола, — тянущим тоном пропела свекровь, ловко шлепнув меня по руке, потянувшейся за огурцом. — Гости ещё не сели, а ты уже кусочничаешь. Некрасиво. У нас в семье принято терпеть.
Я опешила. «У нас в семье» принято было пахать. Я только что отстояла двенадцатичасовую смену в своем кондитерском цехе, потом метнулась на рынок, закупила продуктов на всю ораву — на юбилей любимой свекрови — и теперь, стоя на кухне в её квартире, не имела права на огурец.
— Лариса Дмитриевна, я с утра маковой росинки не видела, — попыталась я перевести всё в шутку, хотя внутри уже закипало раздражение. — Да и огурцы я сама выбирала, они вкусные.
— Вот именно! — тут же подхватила золовка Зойка, возникшая в дверях кухни. В руках у неё дымилась сигарета, а взгляд был цепкий, оценивающий. — Сама выбирала, сама, небось, и напробовалась на рынке. Ир, тебе худеть надо, а не огурцы трескать. Вон как раздобрела на Стёпкиных-то харчах.
Меня словно кипятком обдали. На Стёпкиных харчах? Мой муж Степан, конечно, человек хороший, добрый, но работал он простым логистом с зарплатой, которой хватало ровно на оплату коммуналки и бензина для его старенького «Форда». Весь основной бюджет — ипотека за нашу трешку, продукты, одежда, отдых и даже этот самый юбилейный стол — держался на мне и моем малом бизнесе.
— Зоя, ты ничего не перепутала? — я прищурилась, вытирая руки полотенцем. — Чьи харчи мы сейчас на стол мечем?
— Ой, ну началось! — закатила глаза Лариса Дмитриевна, всплеснув руками так, что золотые браслеты (мой подарок на прошлый Новый год) мелодично звякнули. — Опять она деньгами тычет! Никакой духовности, одна коммерция в голове. Степан — глава семьи! А ты — его тыл. И неважно, кто там сколько бумажек в дом принес. Главное — уважение! А ты куском хлеба попрекаешь.
— Я попрекаю? — я задохнулась от возмущения. — Вы мне только что огурец пожалели!
— Не огурец, а эстетику стола, — отрезала свекровь и вытолкала меня из кухни бедром. — Иди лучше, переоденься. А то стоишь в этом фартуке, как кухарка. Хотя… кто ты есть? Тестомес и есть.
В комнату я влетела фурией. Степан сидел на диване и меланхолично надувал шарики. Увидев моё лицо, он вжал голову в плечи.
— Стёпа, твоя мама и сестра считают, что я сижу у тебя на шее, — выпалила я. — И что мне нельзя есть продукты, которые я купила, потому что я «раздобрела».
Муж тяжело вздохнул, завязывая ниточку на синем шаре.
— Ир, ну не начинай. У мамы сегодня праздник, 60 лет. Ну, характер у неё такой, советский. Она считает, что женщина должна быть скромной. Потерпи, а? Ради меня.
«Потерпи». Волшебное слово, на котором держался наш брак последние пять лет. Я терпела, когда Зойка привозила своих невоспитанных близнецов к нам на выходные. Терпела, когда Лариса Дмитриевна называла мой цех «шарашкиной конторой», при этом регулярно требуя бесплатные торты для подруг. Но сегодня чаша терпения дала трещину.
Застолье началось чинно. Гости — подруги свекрови, важные дамы из местного совета ветеранов труда и какая-то дальняя родня из Сызрани — нахваливали стол.
— Какая рыбка! — восхищалась тётка в люрексе. — Лариса, ты волшебница! Где ж ты такую семгу достала?
— Ой, да есть места, — кокетливо отмахивалась свекровь, поправляя прическу. — Для дорогих гостей ничего не жалко. Крутилась как белка в колесе, всё сама, всё сама…
Я молча жевала лист салата. «Сама» она только ценники срезала.
Скандал разразился на горячем. Я, проголодавшись окончательно, потянулась за вторым куском запечённой шейки. Мясо было сочным, ароматным — я мариновала его двое суток.
Вдруг вилка Ларисы Дмитриевны с громким звоном ударила по моей тарелке. Музыка стихла. Все двадцать человек уставились на нас.
— Ира! — голос свекрови звенел, как пионерский горн. — Имей совесть. Тёте Вале не досталось, а ты второй кусок тащишь. Куда в тебя лезет? Посмотри на себя в зеркало! Живёшь на всём готовом, муж обеспечивает, а у тебя ни стыда, ни совести. Жрать меньше надо! Чужой кусок хлеба изо рта рвёшь!
В комнате повисла тишина. Такая, что было слышно, как жужжит муха над салатом «Оливье». Степан покраснел как рак и уткнулся в тарелку. Зойка хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
Меня словно ледяной водой окатило. Стыд сменился холодной, кристальной яростью. Я медленно положила вилку.
— Чужой кусок, говорите? — тихо переспросила я.
— Конечно чужой! — осмелела Зоя, чувствуя поддержку матери. — Стёпка пашет как вол, а ты только свои пряники печёшь да жир нагуливаешь. Мама правильно говорит: аппетит у тебя, Ира, не по статусу.
Ах, вот как. Не по статусу.
Я подняла глаза на Ларису Дмитриевну и улыбнулась — вежливо, как в регистратуре, когда тебе говорят: «Справка — по вторникам, а здоровье — по записи».
— Лариса Дмитриевна, спасибо, что вы так бодро ведёте юбилей, — произнесла я спокойным голосом. — У нас тут сразу три развлечения: праздничный стол, публичное взвешивание и контроль порций. Осталось только выдать гостям номерки и открыть кассу.
Кто-то неловко хмыкнул. Кто-то уткнулся в салат так, будто там срочно искали смысл жизни.
Свекровь прищурилась:
— Ты мне тут не шути!
— Я не шучу, — кивнула я серьёзно. — Я фиксирую формат. Обычно такие вещи делают в очереди за колбасой, а у вас — прямо на юбилее. Экономия времени, понимаю.
— Тёте Вале не досталось! — повысила голос Лариса Дмитриевна.
— Досталось, — я аккуратно сняла свой кусок мяса и положила на общее блюдо, придвинув его к тёте Вале. — Вот. Исправлено.
Тётя Валя растерянно моргнула, как человек, которого внезапно назначили главным свидетелем.
Я снова посмотрела на свекровь:
— А вам, раз уж сегодня праздник и вы любите подарки, — маленькая памятка: чужое тело не обсуждают. Это плохая примета — у людей после этого резко пропадает желание приходить в гости.
Зойка прыснула.
Я повернулась к ней и сказала так же спокойно:
— Зоя, не смейся так громко. От смеха аппетит просыпается. А он у нас, как выяснилось, «по статусу». Не дай бог, ещё проверку не пройдёшь.
За столом кто-то не выдержал и фыркнул. Свекровь побагровела, лицо у неё стало празднично-малиновым.
— Ты издеваешься?!
— Нет, — я слегка наклонила голову. — Я просто уточняю: если на вашем юбилее принято унижать людей, значит, это ваш фирменный стиль.
Я встала, взяла сумку со спинки стула.
— Не переживайте, Лариса Дмитриевна. Второй кусок я не возьму. Я вообще, кажется, сейчас возьму диету… пожизненную. От ваших праздников.
И пошла в прихожую — ровно, спокойно, будто просто решила выйти проветриться.
Степан резко отодвинул стул. Ножки скрипнули. Он встал, будто собирался бежать за мной.
— Ира… — вырвалось у него.
Лариса Дмитриевна даже не повернулась к нему полностью — только бросила через плечо, тихо и ледяно:
— Сядь. Не позорь меня на юбилее.
Степан замер. Посмотрел в сторону прихожей. Потом — на лица за столом. Потом — на мать. И медленно сел обратно, словно его поставили на паузу.
Я уже открывала дверь, когда он крикнул мне вслед — растерянно, громко, как оправдание перед самим собой:
— Ира! Я… я приеду домой позже! Слышишь? Позже!
В ответ — только щелчок замка.
А в комнате праздник продолжился как ни в чём не бывало: кто-то потянулся за салатом, кто-то сделал вид, что срочно занят вилкой. И только тишина на секунду выдала главное: у Ларисы Дмитриевны был юбилей. А у меня — конец терпения.
На следующий день я уехала в командировку. Так я сказала Степану. На самом деле я переехала в отель. А перед этим сделала одну маленькую вещь: заблокировала все дополнительные карты, привязанные к моему счету. Карты, которыми пользовался Степан, и с которых он, как выяснилось (уведомления-то мне приходили), щедро переводил деньги маме на «лекарства» и Зойке на «детишек».
Три дня тишины. На четвертый телефон начал разрываться.
— Ира! — вопил Степан. — Я на заправке, карта не проходит! Очередь сигналит, позор какой! Что случилось?
— Стёпа, я пересмотрела бюджет, — ласково ответила я. — Раз я сижу у тебя на шее, я решила не тратить твои деньги. Живу теперь на свои, скромные. А ты уж сам. Ты же добытчик.
Через час позвонила Лариса Дмитриевна.
— Ирина! У нас в доме отключили интернет и кабельное! Зоя не может детям мультики включить! Ты почему не оплатила?
— Лариса Дмитриевна, так это же с моих «пряничных» денег оплачивалось. А они, как выяснилось, не считаются. Пусть Степан заплатит. С его "харчей".
— Ты… ты что, издеваешься? — задохнулась свекровь. — Мы же семья!
— Семья — это когда уважение, мама. А когда «куском хлеба попрекают» — это нахлебники.
Но это была только прелюдия. Главный акт мести я приберегла напоследок.
Через неделю Зойка должна была праздновать новоселье. Квартиру они с мужем купили в ипотеку, но ремонт делали «всем миром» (читай — на мои деньги, которые Степан давал под видом «премии»). Зоя, зная мою «отходчивость» (или глупость, как она считала), позвонила мне как ни в чем не бывало.
— Ирок, слушай, ну побурчали и хватит. У меня новоселье в субботу. Ты же испечешь тортик? Ну, такой, килограмма на три, с ягодами. И закусок бы твоих фирменных, рулетиков там... А то у меня времени нет, маникюр, укладка… Мы тебя ждем к пяти.
Я выдержала паузу.
— Конечно, Зоя. Для любимой золовки — всё по высшему разряду. Я не только приготовлю, я еще и кейтеринг с официантом оплачу. Гулять так гулять.
— Ой, Ирусик! — взвизгнула Зойка. — Ты лучшая! Я маме говорила, что ты дурная, но щедрая!
В субботу в новой квартире Зои собрался весь бомонд: подружки, родственники, Лариса Дмитриевна во главе стола в новом платье. Все ждали деликатесов от «богатой невестки».
Ровно в 17:00 в дверь позвонили.
Зоя, сияя, побежала открывать. На пороге стоял курьер из службы доставки. В руках у него был огромный, красивый пакет с логотипом элитного ресторана. И второй пакет — поменьше.
— Прошу, — курьер вручил пакеты и планшет для подписи.
Зоя потащила добычу в гостиную.
— Ну, налетай! — скомандовала она, разрывая упаковку. — Ирка, конечно, сама не пришла, стыдно ей, наверное, но поляну накрыла!
Она открыла большую коробку. Внутри лежали… сухари. Обычные, сушеные корки черного хлеба. Много. Килограмма три. Аккуратно нарезанные, подсушенные.
Повисла гробовая тишина.
Лариса Дмитриевна побледнела. Зоя дрожащими руками открыла вторую, маленькую коробку. Там лежал конверт и дешевая пластиковая солонка.
В конверте лежали записка и чеки. Это была детализация расходов за последние полгода.
— Что это? — прошептала тётка из Сызрани.
«Дорогая родня! Вы так переживали, что я объедаю Степана, что я решила вернуть долг. Вот вам хлеб. Не мой, не купленный на мои "грязные" коммерческие деньги, а самый простой, сухари. На чёрный день. А в чеке — сумма, которую я потратила на вас за этот год: ипотека Зои, зубы Ларисы Дмитриевны, ремонт дачи, продукты, одежда. Итого: 840 000 рублей. Считайте, что это был благотворительный обед. Больше халявы не будет. Приятного аппетита. P.S. Соль — в подарок».
Степан был среди гостей — стоял в комнате, пока Зоя визжала, а гости молча передавали чек и смотрели на хозяев с презрением.
Я в это время подъехала к дому — будто только что вернулась из командировки. Не поднимаясь в квартиру, набрала Степана и сказала спокойно:
— Спускайся вниз. Я жду пять минут в машине. Потом уезжаю домой.
Через десять минут Степан вышел из подъезда.
Он сел ко мне в машину, молча. Я не трогалась с места.
— Ты жестокая, — сказал он, глядя перед собой.
— Я справедливая, Стёпа. У тебя есть выбор. Мы едем домой, где ты становишься мужем, а не сыночком-спонсором. Твоя карта остается заблокированной для всех, кроме тебя и наших нужд. Или ты выходишь и идёшь есть сухари и праздновать новоселье.
Степан посмотрел на окна сестры, где метались тени и слышался ор. Потом на меня. В его глазах впервые за годы я увидела что-то похожее на уважение. И страх потерять ту жизнь, к которой он привык.
— Поехали домой, Ир. Я есть хочу. Только не сухари, пожалуйста.
— Поехали, — улыбнулась я, выруливая со двора.
Говорят, Лариса Дмитриевна после того вечера всем рассказывает, какая у неё невестка змея. Но теперь, когда она приходит к нам в гости (очень редко и только по приглашению), она не то, что куском не попрекает — она свой шоколад к чаю приносит. Боится.