Мой муж ушёл от нас ровно в пятницу, тринадцатого. Не в шесть вечера, не в восемь — а ровно в двенадцать дня, по звонку часов на ратуше, которую слышно с нашего района, если ветер дует с севера. Он вышел из ванной, надушенный «Боссом», в той самой рубашке, которую я гладила два часа — потому что складки на спине должны быть идеальными. Взял ключи от «Лады», купленной в кредит на моё имя.
— Всё, — сказал он просто. — Надоело.
Я стояла у плиты, мешала в кастрюле дешёвые сосиски для детей. Обернулась. У меня на ладони был старый шрам от масляной брызги — три года назад, когда я пыталась приготовить стейк на его день рождения, и он сказал, что это не вкусно.
— Что надоело? — спросила я. Голос не дрогнул. Я удивилась сама себе.
— Всё, — повторил Руслан. Он посмотрел на меня как на предмет. На мой засаленный халат, на немытые волосы, собранные в пучок резинкой для денег. — Ты. Эта конура. Эти твои вечные слёзы. Эти…
Он махнул рукой в сторону детской, откуда доносились звуки игры.
— Выводок.
Слово висело в воздухе. Липкое, тяжёлое.
Я молчала. Двенадцать лет молчала. Проглатывала, кивала, поддакивала. А сейчас просто смотрела, как он надевает туфли — дорогие, итальянские, купленные в прошлом месяце, когда я просила денег на новое пальто Кириллу.
— Ты куда? — наконец выдавила я.
— К человеку, — усмехнулся он. — Который не ноет. Который умеет радоваться жизни. А не как ты — разведёнка с выводком!
Он рассмеялся. Громко, искренне, от души. Хохот разрывал тишину нашей «конуры» — трёшки в панельной девятиэтажке на окраине миллионника, за которую мы платили тридцать тысяч в месяц. Её половину — с моей зарплаты швеи.
Дверь захлопнулась.
Я медленно повернулась к плите. Сосиски подгорели. Я выключила газ, поставила кастрюлю в раковину. Подошла к окну. Внизу он садился в машину. Не оглянулся. Ни разу.
За моей спиной приоткрылась дверь детской.
— Мам? — тихо позвала Маша. Шестнадцать лет, глаза, как у него. — А папа куда?
— Ушёл, — сказала я. Не оборачиваясь. Смотрела, как «Лада» выезжает со двора. — Наверное, надолго.
Вот так всё и началось. Или закончилось. Я тогда ещё не знала.
Меня зовут Светлана. Мне тридцать восемь. Я — швея в маленьком ателье «У Людмилы». Шью подгибки на брюках, ставлю молнии, укорачиваю рукава. Иногда — свадебные платья. Тогда я прихожу домой за полночь, глаза режет от белой ткани и блёсток.
Детей зовут Маша и Кирилл. Шестнадцать и четырнадцать. Они — моё всё. И его тоже, как я раньше думала.
Руслану сорок. Он — слесарь пятого разряда на авторемонтном заводе. Хорошие руки, говорит начальство. Говорили и мне когда-то: «Света, тебе повезло, работяга, не пьёт». Не пьёт. Да. Вместо этого — тихое, холодное презрение. Как ржавчина, разъедающая всё изнутри.
Мы живём в городе, где каждый знает каждого. Вернее, в таком районе. «Солнечный» — иронично называется наш микрорайон из серых панелек. До центра — час на автобусе. У нас тут свой мир: «Пятёрочка», где продавщица тётя Валя знает, кому дать кредит, а кому — нет; парикмахерская «Шарм» с вечно пьяным мастером; и наш двор, где летом старухи на лавочках вершат судьбы.
Наша квартира — съёмная. Хозяин — дядя Петя, бывший военный, который живёт в доме напротив и иногда заходит «проверить, не испортили ли мы чего». Мы не портим. Мы почти не живём. Мы существуем.
В тот вечер, после ухода Руслана, я накормила детей сосисками с макаронами. Они ели молча. Кирилл, обычно болтливый, уткнулся в телефон. Маша ковыряла вилкой тарелку.
— Он к той тётке ушёл? — внезапно спросил Кирилл, не отрываясь от экрана.
Я вздрогнула.
— Какой тётке?
— Ну… из «Эдельвейса». С нимфоником. Я видел, он с ней в кафе сидел.
«Эдельвейс» — это цветочный магазин у метро. Там работает девушка. Лет двадцати пяти. Анжела. Я видела её раз — заходила купить розы на юбилей свекрови. Высокая, в обтягивающих джинсах, с длинными ногтями, покрытыми блёстками. Она тогда посмотрела на меня свысока. А я подумала: «Наверное, я в своём стёганом жилете и правда выгляжу как домработница».
— Не знаю, — солгала я. — Может быть.
— И что теперь? — Маша подняла на меня глаза. В них был немой вопрос, паника, которую она пыталась скрыть.
— Ничего, — сказала я. — Будем жить как жили.
Но это была неправда. Жить как жили уже не получалось. Дверь, захлопнувшаяся в двенадцать дня, вынесла из квартиры не только Руслана. Она вынесла последние остатки иллюзий.
Позже, когда дети легли спать, я села на кухне у окна. Зажгла старую лампу под зелёным абажуром. Достала из шкафчика папку. Обычную, картонную, серую. На ней было написано «Квитанции 2018». Но внутри лежало нечто другое.
Я открыла её. Первый лист — распечатка СМС-сообщения двухлетней давности. От его номера на неизвестный: «Сегодня не смогу, жена заподозрила». Я нашла её случайно, когда он забыл телефон в ванной. Распечатала в тот же день в копи-центре за пятьдесят рублей.
Второй лист — фотография чека из ювелирного магазина. Серьги с бриллиантами. Куплены ровно в тот день, когда я просила деньги на лечение зуба Маше. Он сказал: «Нет, подождёт».
Третий — скриншот переписки в «Ватсапе». Ему писала Людмила, его мать: «Она тебя не достойна, Руслан. Ищи другую, молодую, которая родит тебе нормальных детей».
Я читала эти строки каждый раз, когда мне было особенно больно. Как будто нарочно тыкала себя в рану. А сегодня я смотрела на них и не чувствовала ничего. Пустоту. Тишину.
За окном завывал ветер. Где-то далеко лаяла собака. Я закрыла папку, положила её обратно в шкаф, за банки с гречкой. Потом взяла тряпку и стала мыть пол на кухне. Усердно, до блеска. Как будто могла смыть всё, что случилось.
А в голове стучала одна фраза, как навязчивый мотив:
«Разведёнка с выводком».
Он сказал это. При детях. Смеясь.
И что-то во мне, долго дремавшее, наконец пошевелилось.
****
Мы познакомились на дне рождения его сестры. Мне было двадцать шесть, ему — двадцать восемь. Он только развёлся с первой женой. Говорил, что она бросила его, ушла к богатому, оставив ему пустую квартиру и долги.
Он сидел в углу, мрачный, красивый в своей тоске. Я тогда была молоденькой глупышкой, которая верила, что может спасти мир. А точнее — одного грустного мужчину с печальными глазами.
— Он хороший, просто ему больно, — шептала мне подруга Дарья, которая и притащила меня на эту пьянку.
Я подошла, предложила чай. Он посмотрел на меня как на спасательный круг.
Через три месяца мы расписались. Без свадьбы, без колец. В загсе он сказал: «Главное — чувства, а не церемонии». Я кивнула, счастливая. На мне было синее платье из «Глории Джинс», купленное на последние деньги.
Первые два года были… нормальными. Он работал, я подрабатывала в ателье. Снимали комнату в коммуналке. Мечтали о своём. Потом родилась Маша. Он первое время носил её на руках, качал. Потом как-то резко остыл. «Ты всё время с ней, мне внимания не хватает», — говорил.
Потом появился Кирилл. И кредит на машину, потому что «мужик должен на колёсах быть». И съёмная трёшка, потому что «детям нужно пространство». И моя зарплата, которая уходила на оплату всего этого.
А ещё появилась его мать. Людмила Степановна. Женщина с лицом, как у инквизитора, и с верой в то, что её сын — полубог, а я — служанка, которой выпала честь мыть его носки.
«Света, ты суп пересолила».
«Света, Руслан любит, когда рубашки крахмаленные».
«Света, мальчику нужен отец, а не нытика».
Я кивала. Улыбалась. Потому что верила: это временно. Вот он найдёт работу получше, вот мы купим свою квартиру, вот дети подрастут — и всё наладится. Он снова станет тем парнем с печальными глазами, которому я предложила чай.
Ложь. Самая страшная ложь — та, которую ты рассказываешь себе.
****
Мы сидели на кухне. Я показывала ему смету на ремонт ванной — там тек кран, плесень по углам.
— Тридцать тысяч, — сказала я робко. — Можно взять у моей мамы, она…
— Не надо твоей мамы! — он ударил кулаком по столу. Чашка с чаем подпрыгнула. — Я сам всё решу. Ты мне не доверяешь?
— Доверяю, просто…
— Никаких «просто»! — он встал, надвинулся на меня. Невысокий, но широкий в плечах. От него пахло потом и злостью. — Ты всегда так. Ты считаешь меня нищебродом? Да? Я на тебя пашу, а ты… ты!
Он схватил со стола смету, смял, швырнул мне в лицо.
— Заткнись и делай, как я сказал. Кран подкрутишь тряпкой. И всё.
Я молча подняла бумажный комок, разгладила его. Руки дрожали. В спальне плакал Кирилл.
— Хорошо, — прошептала я. — Как скажешь.
Он фыркнул, развернулся, ушёл в зал смотреть телевизор. А я пошла к сыну, взяла его на руки, прижала. Он утих, уткнулся мокрым лицом в шею.
«Ничего, — думала я, качая его. — Он устал с работы. Он не хотел. Завтра будет лучше».
Завтра не было лучше. Послезавтра — тоже.
А потом был эпизод с подругой Дарьей. Она приехала из Москвы, заскочила на чай. Мы болтали на кухне, смеялись. Вдруг заходит Руслан. С работы рано. Увидел Дашу, и лицо его потемнело.
— Что это за посиделки? — спросил он ледяным тоном.
— Рус, это же Даша, ты её знаешь, — заулыбалась я.
— Знаю, — сказал он. Не поздоровался. Постоял, посмотрел на нас. Потом повернулся и ушёл, хлопнув дверью.
Даша смутилась.
— Может, я лишняя?
— Нет, что ты, — я схватила её за руку. — Он просто… не в настроении.
Потом, когда она уехала, он устроил сцену.
— Ты что, не знаешь, что я не люблю, когда в доме чужие?
— Даша не чужая!
— Для меня — чужая! И чтобы больше я её здесь не видел. Понятно?
Я промолчала. Промолчала и тогда, когда он сказал, чтобы я прекратила «болтать по телефону с подружками» — это отнимает время, которое я должна посвящать семье.
Я потеряла Дашу. И ещё двух подруг. Осталась одна.
А причина, по которой я терпела, была простой и страшной: я верила, что он изменится. Что где-то там, под слоями раздражения и злости, живёт тот самый парень с печальными глазами. И если я буду достаточно хорошей, достаточно терпеливой, достаточно любящей — он вернётся.
Смешно, правда? Почти как в анекдоте про ёжика и кактус.
Но дети… дети были реальными. Их нужно было кормить, одевать, водить в школу. А у меня не было образования, только швейные курсы. И где я могла найти работу, которая дала бы нам троим прожить? Страх остаться на улице с двумя детьми был сильнее унижений.
И ещё был страх одиночества. «Кому ты нужна в тридцать пять (потом в тридцать шесть, тридцать семь) с двумя детьми?» — этот голос звучал в голове, иногда его, но иногда — голос моей собственной матери, которая говорила: «Терпи, Светка. У всех так. Мужчина он и есть мужчина».
Так я и терпела. Глотала обиды, как горькие пилюли. Прятала папку с «доказательствами» в шкаф. И ждала. Ждала чуда.
А чудо, как оказалось, было другого сорта. Оно пришло в образе молодой цветочницы с ногтями, покрытыми блёстками.
Я отогнала воспоминания. За окном уже рассвело. Птицы запели — наглые воробьи, которые зимовали под крышей. Я встала, налила себе холодного чая из заварочного чайника.
Сегодня суббота. Дети спят. В квартире тихо. Так тихо, что слышно, как капает вода в кране на кухне — тот самый, который мы так и не починили.
Я взяла телефон. Позвонила Даше. Она подняла трубку на третьем гудке, сонным голосом:
— Алё? Свет, что случилось? Ты в порядке?
— Он ушёл, — сказала я просто. — К другой. Сказал, что я — разведёнка с выводком.
На той стороне повисла тишина. Потом:
— Я еду. Через три часа буду.
— Не надо, Даш, я…
— Заткнись, — она говорила резко, но в голосе сквозила забота. — Сиди, не двигайся. Я уже собираюсь.
Она бросила трубку. Я опустила телефон на стол. На глазах выступили слёзы. Впервые за много лет — не от обиды, а от облегчения. Кто-то едет. Кто-то, кому я не безразлична.
Но облегчение быстро сменилось холодным страхом. Руслан ушёл. Значит, скоро начнутся реальные проблемы: деньги. Аренда. Питание. Школа.
Я открыла приложение Сбербанка. На карте — семь тысяч триста рублей. До зарплаты — две недели. А ещё нужно заплатить за квартиру, за свет, за интернет детям…
Дверь в детскую скрипнула. Вышла Маша, в моём старом халате. У неё красные глаза.
— Мам, — сказала она. — Я всё слышала. Про «выводок».
Я открыла рот, чтобы сказать что-то утешительное, но она перебила:
— Я нашла кое-что. В его ноутбуке. Он забыл его выключить.
Она протянула мне распечатку. Несколько листов, испещрённых цифрами и названиями.
— Это что? — спросила я, листая.
— Не знаю. Но там есть твоё имя. И слово «алименты» зачёркнуто.
Я посмотрела на дочь. В её глазах была не детская серьёзность.
— Когда ты это взяла?
— Вчера, пока он собирался. Он печатал, потом ушёл в туалет. Я скопировала на флешку, а сегодня утром распечатала у Лены в соседнем подъезде — у них принтер есть.
Я обняла её. Крепко, как в детстве.
— Молодец. Спрячь это. Никому не показывай.
— Я знаю, — она кивнула. — Мам… мы справимся?
Я посмотрела на эти листы с цифрами. Что-то в них было важное. Я чувствовала это кожей.
— Справимся, — сказала я. Хотя сама не была уверена.
Но теперь у меня была не только папка в шкафу. У меня была дочь, которая видела правду. И подруга, которая ехала через полстраны.
И ещё у меня было тихое, холодное чувство в груди. Похожее на сталь.
****
Дарья приехала через три часа и двадцать минут. Вошла в квартиру, огляделась, бросила сумку на пол и обняла меня так, что затрещали кости.
— Всё, дура, — сказала она мне в ухо. — Хватит. Теперь я беру дело в свои руки.
Она была та же — высокая, яркая, в кожаном пальто, которое я сразу узнала: мы выбирали его вместе пять лет назад. Только теперь у неё были морщинки у глаз и седые пряди в чёрных волосах.
Она оттолкнула меня, посмотрела в лицо.
— Ничего. Живая. Дети где?
— В комнате.
— Хорошо. Сейчас будем думать.
Она прошла на кухню, как хозяйка, поставила на плиту чайник, достала из сумки печенье и шоколад.
— Рассказывай. Всё по порядку.
Я рассказала. Про уход, про слова, про цветочницу. Даша слушала, не перебивая, только губы её всё плотнее сжимались.
— Так, — сказала она, когда я закончила. — Первое: ты подаёшь на алименты. Завтра же. Второе: ищешь адвоката. У меня есть знакомый, я позвоню. Третье… — она посмотрела на меня пристально. — Что у тебя есть на него? Ну, кроме морального ущерба.
Я молча принесла папку. И ту распечатку от Маши.
Даша изучала документы минут десять. Лицо её стало каменным.
— Света, ты понимаешь, что это? — она ткнула пальцем в распечатку.
— Не совсем…
— Это расчёт, как минимизировать выплаты тебе при разводе. И как переписать долги на тебя. Смотри: тут кредит на машину — он оформлен на тебя? Да? А вот тут он уже планирует заявление, что ты согласилась взять его на себя, в обмен на… — она прищурилась. — На «отказ от претензий на имущество». Какого имущества? У вас же ничего нет.
— Съёмная квартира…
— Не считается. — Даша откинулась на стуле. — Что-то он задумал. Что-то, о чём ты не знаешь.
Мы сидели молча. Чайник на плите засвистел. Я встала, выключила.
— Он что, мог что-то купить? На моё имя?
— Легко. У тебя же паспорт здесь лежит? Да? Он мог взять, сделать копию… Свет, когда ты последний раз паспорт в руки брала?
Я задумалась. Месяц назад? Нет, два. Когда меняли прописку Маше — нужно было предъявить.
— Два месяца назад, наверное.
— То есть он мог спокойно им пользоваться, — констатировала Даша. — Ну что ж. Значит, будем копать.
Она взяла телефон, отошла к окну, начала звонить. Я слушала обрывки фраз: «да, срочно», «нужна проверка», «ИП, возможно»…
Потом она вернулась.
— Мой знакомый юрист поднимет всё за пару дней. А сейчас ты собираешь детей, и мы едем ко мне.
— Куда?
— Ко мне. В Москву. У меня двушка, места хватит. Не обсуждается.
— Но работа… дети в школе…
— Возьмёшь отпуск. Дети — дистанционку. Сейчас у всех так. Свет, здесь тебя давит всё: эти стены, этот район, эти соседи, которые уже, наверное, обсуждают, как тебя бросили. Тебе нужна перезагрузка. Хотя бы на месяц.
Я колебалась. Бежать? Как трусливая?
— Это не бегство, — как будто прочитала мои мысли Даша. — Это стратегическое отступление. Чтобы собраться с силами. Подумать. И ударить, когда он не ждёт.
Она была права. Я это чувствовала. Но страх…
— Мам, — сказала Маша, стоя в дверях кухни. Она всё слышала. — Поехали. Я не хочу здесь оставаться.
Кирилл выглянул из-за её спины, кивнул.
И я сдалась.
Мы уехали через два дня. Я взяла на работе отпуск за свой счёт — хозяйка ателье, тётя Люда, вздохнула, но отпустила: «Разбирайся, Свет, с делами, потом вернёшься». Соседям сказала, что к родственникам на недельку. Детей перевела на дистанционку — к счастью, после ковида это стало обычной практикой.
Квартиру в Москве у Даши я увидела впервые. Светлая, уютная, с книгами до потолка и видом на парк. У неё не было семьи, но была хорошая работа в IT, свои деньги, своя жизнь. Я смотрела на неё и понимала: когда-то мы были одинаковыми. А теперь между нами — пропасть.
— Не смотри так, — сказала Даша, ставя на стол чашки. — У тебя тоже будет. Просто нужно время. И правильные действия.
Первая неделя прошла в странной прострации. Я спала по двенадцать часов, смотрела сериалы, готовила детям еду. Даша уходила на работу, возвращалась, приносила еду. Не спрашивала ни о чём. Просто была рядом.
А потом позвонил юрист. Игорь Николаевич. Голос спокойный, бархатный.
— Светлана, я кое-что нашёл. Можете подъехать в офис?
Мы поехали с Дашей. Офис был в центре, стекло и хром. Игорь Николаевич, мужчина лет пятидесяти, встретил нас, пригласил в переговорную.
— Итак, — он разложил перед собой бумаги. — Ваш супруг, Руслан Викторович, достаточно активен. Во-первых, он действительно собирается подавать на развод — документы уже готовы, я видел черновик у нотариуса. Основание — «не сошлись характерами». Алименты — минимальные, по прожиточному минимуму на детей. Это около пятнадцати тысяч на двоих. Но…
Он сделал паузу.
— Но есть вторая история. Ваш супруг зарегистрировал ИП полгода назад. На ваше имя.
У меня перехватило дыхание.
— Что?
— Индивидуальный предприниматель. Светлана Викторовна, вы занимаетесь… оптовой торговлей автозапчастями. По крайней мере, на бумаге. И у этого ИП есть долги. Налоговые. На сумму примерно… четыреста тысяч рублей.
Комната поплыла перед глазами. Даша схватила меня за руку.
— Как? Я же ничего не подписывала!
— Подпись можно подделать. Или… вы точно не подписывали никаких пустых бланков? Например, для «оформления каких-то документов по машине»?
В памяти всплыл эпизод. Месяца три назад. Руслан принёс домой стопку бумаг.
— Свет, нужно подписать, это для страховки по кредиту на машину. Там много где, просто распишись везде, где галочки.
Я устала, болела голова. Я подписала. Не глядя.
— Вот так, — сказал Игорь Николаевич, видя моё лицо. — Скорее всего, среди тех бумаг было и заявление на регистрацию ИП. А потом, уже по доверенности от вашего имени, он мог делать что угодно.
— И что теперь? — голос мой звучал чужим.
— Теперь у вас есть выбор. Либо вы пытаетесь доказать, что подпись поддельная — это экспертиза, время, деньги. Либо… — он посмотрел на меня поверх очков. — Либо вы используете это как рычаг.
— Какой рычаг?
— Он хочет развода на своих условиях. С минимальными выплатами. Но если вы подадите заявление в полицию о мошенничестве — о том, что он оформил на вас бизнес и долги без вашего ведома — ему будет не до развода. Это уже уголовная статья.
Я молчала. Мысль о полиции, о скандале… Меня бросало в дрожь.
— А можно просто… отказаться от этих долгов? Сказать, что я не знала?
— Можно. Но тогда долги останутся на вас. А это значит, приставы опишут ваше имущество, будут удерживать из зарплаты… В общем, жизнь станет адом.
— У неё нет имущества, — вступила Даша.
— Есть зарплата. И есть дети, которых нужно кормить.
Мы сидели в тишине. За окном шумел московский трафик.
— Что вы советуете? — наконец спросила я.
— Я советую действовать с позиции силы, — сказал Игорь Николаевич. — У вас есть информация. У вас есть я. И у вас есть… — он ткнул пальцем в распечатку от Маши. — Это предварительный расчёт. Значит, он боится, что вы что-то узнаете. Значит, у него есть что скрывать. Давайте найдём, что именно.
Он улыбнулся. Улыбка была без тепла.
— Обычно в таких случаях есть счёт, квартира, машина… что-то, что он припрятал. Найдём — будете разговаривать с ним на равных.
Мы вышли из офиса. Москва встретила нас холодным ветром. Я шла, не чувствуя ног.
— Свет, — сказала Даша. — Ты должна решить. Или ты продолжаешь быть жертвой, или становишься бойцом.
— Я не знаю, как быть бойцом, — прошептала я.
— Научишься. Я помогу.
Мы сели в метро. Люди вокруг смеялись, разговаривали по телефону, жили своей жизнью. А у меня в голове крутилась одна мысль:
Четыреста тысяч долга. На моём имени.
И Руслан знал об этом. Когда смеялся, уходя. Когда называл меня «разведёнкой».
Он не просто ушёл. Он подставил меня. Заранее.
Вернувшись к Даше, я заперлась в ванной, включила воду и села на пол. Не плакала. Просто сидела, обхватив колени.
Страх сменился чем-то другим. Чистым, холодным, острым. Яростью.
Он думал, что я сломаюсь. Что опущу руки. Что буду плакать и умолять его вернуться.
Ошибся.
Я вышла из ванной, нашла Дашу на кухне.
— Я готова. Что делать?
Она посмотрела на меня, кивнула.
— Первое — находим его активы. Для этого нужен доступ к его почте, банковским счетам.
— У меня нет паролей.
— У детей есть? Он мог оставить где-то записанными. Или… Маша говорила, что видела переписку в его ноутбуке?
Я позвала Машу. Она пришла, слушала внимательно.
— У него пароль на ноутбуке — дата рождения бабушки Люды, — сказала она. — Я видела, как он вводил. А в браузере сохранены пароли от почты и от «Сбера».
Мы переглянулись с Дашей.
— Но ноутбук теперь у него, — сказала я.
— Нет, — Маша улыбнулась впервые за много дней. — Он взял новый, который недавно купил. А старый… он в шкафу, в коробке. Он говорил, что отдаст его дяде Вите, но забыл.
Сердце застучало чаще.
— Ты уверена?
— Да. Я видела вчера, когда мы вещи собирали.
Значит, нужно было вернуться. В квартиру. Пока Руслан не забрал ноутбук.
— Рискованно, — сказала Даша. — А если он там?
— Он не будет. Он сейчас у своей Анжелы, — я вдруг это поняла. Уверенно. — Он будет показывать ей свою новую жизнь. Не будет вспоминать про старый хлам.
Мы решили ехать завтра утром. Первым поездом.
Перед сном я зашла в комнату к детям. Кирилл уже спал. Маша сидела с телефоном.
— Мам, — сказала она. — Я тебя подслушала. Про долги.
Я села на край кровати.
— Не переживай, всё решится.
— Я не переживаю. Я злюсь, — она посмотрела на меня. Её глаза горели. — Он так с тобой… как с дурочкой. А ты не дурочка. Ты сильная.
— Я не чувствую себя сильной.
— Но ты есть. Просто… спряталась где-то глубоко. Найди её, мам. Пожалуйста.
Я обняла её, прижалась щекой к её волосам.
— Хорошо. Найду.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок чужой квартиры и собирала по кусочкам себя — ту, которая когда-то не боялась ничего. Ту, которая могла постоять за себя.
Её было мало. Очень мало. Но она была.
И этого пока хватало.
****
Мы приехали в наш город ранним утром. Морозный, серый, знакомый до тошноты. Даша настояла, чтобы поехала с нами — «на подстраховку».
Подъезд пах, как всегда, кошачьей мочой и жареной рыбой. Мы поднялись на пятый этаж. Я дрожащей рукой вставила ключ в замок. Сердце колотилось где-то в горле.
Квартира была пуста. И… чиста. Слишком чисто. Руслан явно заходил, забрал свои вещи. Одежда из шкафа исчезла, пропали его инструменты с балкона, даже фотографии со свадьбы, которые стояли на телевизоре, куда-то делись.
Но в углу прихожей, действительно, валялась картонная коробка. Я открыла её. Старый ноутбук, зарядка, пачка дисков.
— Вот, — выдохнула я.
Мы взяли ноутбук, ещё несколько моих документов, детские вещи — и быстро ушли. Как воры. Хотя это было моё.
Вернулись к Даше. Подключили ноутбук. Он загрузился. Пароль… дата рождения Людмилы Степановны. 120560. Сработало.
Почта была открыта в браузере. Пароль сохранён. Я вошла.
Писем было много. В основном, рабочие. Но была и папка «Личное». Туда требовался отдельный пароль.
— Попробуй дату вашей свадьбы, — предложила Даша.
Я ввела. Не подошло.
— День рождения детей?
Не подошло.
— День рождения Анжелы? — сказала Маша, которая стояла рядом.
Мы посмотрели на неё.
— А откуда ты знаешь?
— Я нашла её в «ВКонтакте». Она выложила фото с праздника. Двадцать седьмое ноября.
Я ввела 271195. Папка открылась.
Внутри были письма. От Анжелы. И не только.
Я читала, и мир медленно расползался на части.
«Рус, я не могу ждать вечно. Ты обещал, что разведёшься, как только всё оформишь».
«Не торопи, дорогая. Нужно, чтобы она сама подписала отказ от претензий на квартиру».
«Какую ещё квартиру?»
«Та, что я купил на её имя. Чтобы меньше налогов платить. Но она об этом не знает».
«И что, она подпишет?»
«Подпишет. Она у меня дрессированная».
Дата последнего письма — за два дня до его ухода.
— Квартира… — прошептала Даша. — Вот оно. Актив.
Мы искали дальше. В облачном хранилище, в папке «Документы», нашлись сканы. Договор купли-продажи. Однокомнатная квартира в новостройке на окраине. Куплена десять месяцев назад. За семь миллионов. Ипотека. На моё имя.
Ипотека. На которую уходила львиная часть его зарплаты всё это время. А он говорил, что «деньги кончились», что «на работе задержки», что «надо экономить».
Я сидела, смотрю на экран. Семь миллионов. Однокомнатная. Для него и Анжелы.
— Он… купил квартиру. На моё имя. Чтобы платить меньше налогов как ИП, наверное. А теперь хочет, чтобы я отказалась от неё в его пользу, — говорила я медленно, как будто собирала пазл. — И для этого… он создал мне долги на четыреста тысяч. Чтобы шантажировать. «Либо ты подписываешь отказ от квартиры, либо я тебя кидаю с долгами».
— Бинго, — холодно сказала Даша. — Классическая схема. Сначала создаёшь проблему, потом предлагаешь решение — на своих условиях.
— Но почему на моё имя? Почему просто не купить на себя?
— Потому что у него, наверное, кредитная история испорчена. Или он уже брал ипотеку раньше. А у тебя — чистый лист. И ты, дурочка, даже не знала, что стала созаёмщиком.
Я закрыла глаза. В голове проносились картины последних месяцев. Его частые «задержки на работе». Его раздражение, когда я спрашивала про деньги. Его внезапная «забота» о моём паспорте — «дай, я страховку продлю».
Всё было продумано. Холодно, расчётливо.
— Что будем делать? — спросила Маша. Её голос был твёрдым.
Я открыла глаза. Посмотрела на дочь. На Дашу.
— Будем играть по его правилам. Только… мы будем знать карты в его колоде.
Мы скопировали все файлы, скинули на флешки, в облако. Вернули ноутбук на место — Даша отвезла его обратно в квартиру, пока я ждала в машине.
Вечером мы сидели у Даши на кухне, пили чай. На столе лежала распечатка договора купли-продажи.
— Итак, — сказала Даша. — У тебя есть квартира. Вернее, у тебя есть ипотека на квартиру. Но и квартира тоже есть. Её можно продать, погасить долг, останутся деньги. Или… в ней можно жить.
— Но он же не отдаст её просто так.
— Нет. Но мы можем заставить. У тебя есть компромат: поддельная подпись на регистрации ИП, мошенническая схема. Это уголовное дело. Ему это не нужно — особенно если он планирует новую жизнь с молодой женой.
— Он всё отрицает. Скажет, что я сама всё подписала.
— Но есть переписка. Где он пишет Анжеле про «дрессированную». Это показывает умысел. И есть свидетели — мы. И есть дети, которые могут подтвердить, что ты не знала ни о какой квартире.
Я кивала. План вырисовывался. Страшно, сложно, но план.
— А если он начнёт угрожать? Он же может…
— Он может только то, что ты ему позволишь, — перебила Даша. — Ты всегда его боялась. А он это чувствовал и пользовался. Перестань бояться.
Легко сказать. Но я попробую.
На следующий день позвонила свекровь. Людмила Степановна. Голос ледяной, как всегда.
— Светлана, ты что, сбежала? И детей увезла? Руслан волнуется.
— Руслан может не волноваться, — сказала я. Впервые в жизни я говорила с ней не подобострастно, а ровно. — Дети со мной. И я знаю про квартиру.
На той стороне наступила тишина.
— Какую квартиру?
— Ту, что он купил на моё имя. И про долги в четыреста тысяч. И про то, что он хочет, чтобы я отказалась от имущества в обмен на избавление от долгов. Передай ему: мы можем поговорить. Но на равных. Иначе — полиция и прокуратура. У меня есть доказательства.
Я положила трубку. Руки тряслись, но внутри было странное спокойствие. Я сказала. Не оправдывалась, не просила. Просто сказала.
Через час позвонил Руслан.
— Ты что там насочиняла моей матери? — он шипел в трубку. — Какая квартира? Ты с ума сошла?
— Руслан, не надо, — сказала я тихо. — Я всё знаю. И про ИП, и про ипотеку, и про переписку с Анжелой. У меня есть копии всего.
Он замолчал. Потом:
— Ты ничего не докажешь.
— Докажу. У меня есть юрист. И есть желание потянуть тебя по судам лет на пять. Как думаешь, Анжела будет ждать?
Он снова замолчал. Я слышала его тяжёлое дыхание.
— Чего ты хочешь? — наконец выдавил он.
— Встречи. Завтра. В нейтральном месте. С моим юристом. Обсудим всё цивилизованно.
— Ты смеёшься? Я с твоим юристом…
— Или завтра, или послезавтра я подаю заявление в полицию о мошенничестве. Выбирай.
Он бросил трубку. Но я знала — он придёт. Потому что его слабость — желание сохранить лицо, статус, новую жизнь. И страх перед тюрьмой, даже призрачный.
Даша, слушавшая разговор по громкой связи, улыбнулась.
— Ну вот. Первый раунд — твой.
Я не чувствовала победы. Только пустоту и усталость. Но это была усталость бойца после первой схватки, а не жертвы после избиения.
Разница была.
****
Встреча была назначена в кафе в центре города. Нейтральная территория. Я приехала с Дашей и Игорем Николаевичем. Руслан пришёл один. Выглядел натянутым, но пытался сохранять браваду.
Он сел напротив, кивнул Игорю Николаевичу.
— Ну, и что тут обсуждать? Мы разводимся. По закону.
— По закону, да, — мягко сказал юрист. — Но есть нюансы. Имущество, нажитое в браке, делится пополам. В том числе ипотечная квартира, оформленная на супругу.
— Она ничего не знала про эту квартиру! — взорвался Руслан. — Она не вложила туда ни копейки!
— Но юридически она — собственник и созаёмщик, — невозмутимо продолжил Игорь Николаевич. — А также владелец ИП, которое накопило долги. Что, кстати, тоже является совместно нажитым… долгом. Который тоже делится пополам.
Руслан побледнел.
— Это моё ИП! Я его создал!
— На имя супруги. Без её ведома. Это, Руслан Викторович, называется мошенничество. Статья 159 УК РФ. До двух лет лишения свободы. Плюс возмещение ущерба.
Руслан смотрел то на юриста, то на меня. Во взгляде была ярость, смешанная с паникой.
— Чего вы хотите? — прошипел он.
Я взяла слово. Заранее отрепетированная фраза вышла спокойной.
— Я хочу развода. На своих условиях. Первое: ты берёшь на себя все долги ИП и закрываешь его. Я пишу отказ от квартиры в твою пользу, но в обмен ты выплачиваешь мне половину её стоимости на сегодня — три с половиной миллиона. Минус уже выплаченные тобой по ипотеке суммы. Игорь Николаевич посчитает точно.
Руслан закашлялся.
— Три с половиной… У меня таких денег нет!
— Продашь квартиру, — пожала я плечами. — Или возьмёшь кредит. Не мои проблемы.
— Второе, — продолжил Игорь Николаевич. — Алименты. Не по минимуму, а половина твоего официального дохода. Плюс дополнительная помощь на образование детей — это мы тоже зафиксируем.
— Ты с ума сошла! — Руслан вскочил. — Я на это не согласен!
— Тогда мы идём в полицию, — я тоже встала. Мы были одного роста, и я смотрела ему прямо в глаза. — И ты объясняешь, как твоя жена, не работающая в сфере торговли, вдруг стала ИП по автозапчастям. И как ты взял ипотеку на её имя, не поставив её в известность. Думаю, в банке это будет очень интересная история.
Он смотрел на меня. В его глазах было нечто новое — не презрение, а… страх. И удивление. Он впервые видел меня такой — не сгорбленной, не плачущей, а прямой, холодной, с ледяным спокойствием.
— Ты… ты подстроила всё это? — прошептал он.
— Нет, Руслан. Это ты всё подстроил. Я просто разобралась в правилах твоей игры.
Он медленно сел. Потер лицо руками.
— Мне нужно подумать.
— У тебя есть три дня, — сказал Игорь Николаевич. — Потом мы начинаем действовать.
Мы вышли из кафе. На улице шёл мелкий дождь. Я сделала глубокий вдох.
— Как я? — спросила я Дашу.
— Блестяще, — она обняла меня за плечи. — Просто блестяще, подруга.
Но я знала — это ещё не конец. Руслан не сдастся так просто.
Он позвонил через два дня. Голос был сдавленным.
— Хорошо. Согласен. Но… денег у меня нет сразу. Нужно продавать квартиру. Это время.
— Сколько времени? — спросила я.
— Полгода. Нужно найти покупателя, оформить…
— Три месяца, — прервала я. — И ты пишешь расписку о долге. С графиком выплат. И до тех пор, пока не выплатишь всю сумму, я не подписываю отказ от квартиры. И алименты — с сегодняшнего дня.
Он застонал.
— Ты меня разоришь!
— Ты сам себя разорил, когда решил меня кинуть. Три месяца, Руслан. Или полиция.
Он сдался. Мы встретились у нотариуса. Подписали предварительное соглашение. Он написал расписку на три с половиной миллиона (после вычета уже выплаченного по ипотеке вышло два миллиона восемьсот). Алименты — двадцать пять тысяч в месяц плюс оплата кружков детей.
Я вышла от нотариуса с папкой документов. Руслан шёл позади. На улице он догнал меня.
— Свет… — он назвал меня сокращённо, как раньше. — Можно поговорить?
Я остановилась, повернулась.
— О чём?
— Я… может, мы зря? Может… — он избегал моего взгляда. — Анжела… она не такая. Она только деньги считает. А ты… ты всегда была…
— Была дурочкой? — закончила я за него. — Да. Была. Больше не буду.
— Я понял, что ошибался, — он сказал это так, будто выдавливал из себя. — Может, вернёмся? Для детей…
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила двенадцать лет. И не почувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустота.
— Нет, Руслан. Не вернёмся. Ты ушёл, смеясь и назвав меня «разведёнкой с выводком». Помнишь? Так вот теперь у тебя есть и разведёнка, и выводок. И ещё долг в три миллиона. Желаю удачи с Анжелой.
Я развернулась и пошла. Не оглядываясь. Он крикнул мне что-то вслед, но я не расслышала. И не хотела.
Казалось, всё. Казалось, победа. Но это было только начало настоящей войны.
****
Первые два месяца после соглашения Руслан платил алименты исправно. Деньги приходили десятого числа. Я сняла маленькую квартирку в нашем же районе, но в другом конце — подальше от старой жизни. Устроилась в другое ателье, с более высокой зарплатой. Дети пошли в школу.
Жизнь налаживалась. Я даже начала улыбаться. Даша приезжала в гости, говорила, что я похорошела.
А потом платежи прекратились.
Сначала я думала — задержка. Потом позвонила ему. Он не брал трубку. Позвонила его матери.
— Руслан уволился с завода, — сказала Людмила Степановна. В её голосе было странное удовлетворение. — Говорит, не может столько платить. И квартиру продать не может — рынок встал. Так что, милая, осталась ты у разбитого корыта.
Я положила трубку, села на стул. Паника подкатила к горлу. Нет денег. Опять.
Но паника длилась ровно пять минут. Потом пришла ярость. Холодная, расчётливая.
Он думал, что я снова сломаюсь? Ошибся.
Я позвонила Игорю Николаевичу.
— Он нарушает соглашение. Что делать?
— Подаём в суд. На взыскание долга по расписке и алиментов. И параллельно — заявление в полицию о мошенничестве с ИП. Как и договаривались.
— Но… это же долго.
— Да. Но и ему будет несладко. Судимость, даже условная, — это конец карьеры. И банк, узнав, что он не платит по ипотеке и пытается продать квартиру с обременением, тоже начнёт действовать.
Мы подали. Всё, как договорились.
Через неделю ко мне домой пришла Анжела. Та самая, цветочница. Выглядела она не так радужно, как раньше. Без макияжа, в простых джинсах.
— Можно поговорить? — попросила она.
Я впустила. Она села на краешек стула, не снимая куртку.
— Он вам не платит, да? — спросила она.
— Да.
— И не будет. Он всё проиграл.
Я уставилась на неё.
— Что проиграл?
— В онлайн-казино. У него зависимость. Он год играл. Все деньги уходили туда. И мои тоже. Ипотеку он брал, чтобы отыграться. Не отыгрался. Теперь он должен казино ещё полмиллиона. Они ему угрожают.
Мир снова перевернулся. Казино. Игра. Всё вставало на свои места: его раздражительность, тайные разговоры по телефону, постоянная нехватка денег.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что я ухожу от него. И хочу, чтобы он получил по заслугам. Он и меня обманул. Говорил, что разведён, что у него есть деньги… — она сжала губы. — А он просто использовал меня, как и тебя. Чтобы ты подписала отказ от квартиры, а он её продал и отдал долги казино.
Я молчала. Жалости к ней не было. Но понимание — было.
— У тебя есть доказательства? Про казино?
— Есть. Скриншоты переводов, переписка. Я вам скину.
Она достала телефон, отправила мне файлы через «Ватсап». Потом встала.
— Извините, что вломилась. И… извините за всё.
Она ушла. Я сидела, смотря на скриншоты. Переводы по пятьдесят, сто тысяч. В один день. Суммарно — миллионы.
Так вот куда уходили деньги. Вот почему он так хотел продать квартиру.
Теперь у меня было оружие посерьёзнее. Игра в казино, долги перед букмекерами — это могло быть основанием для признания его недееспособным в финансовых вопросах. И для оспаривания всех сделок, включая ипотеку.
Я позвонила Игорю Николаевичу, отправила файлы. Он присвистнул.
— Вот это поворот. Теперь мы можем добиться не только выплат, но и пересмотра ипотечного договора — если докажем, что он брал кредит, находясь в зависимости и не отдавая себе отчёт. Банк такого не любит.
Дело закрутилось с новой силой. Суд назначил заседание. Руслана вызвали повесткой. Он не пришёл. Прислал больничный. Второй раз — тоже. Тогда суд вынес решение заочно: взыскать долг по расписке, алименты за всё время плюс неустойку. И передать материалы в полицию для возбуждения уголовного дела по факту мошенничества.
И вот тогда он появился.
Приехал ко мне, пьяный, в три часа дня. Бил в дверь, кричал.
— Открой, сука! Я тебе всё лицо исковеркаю!
Я не открыла. Вызвала полицию. Участковый, молодой парень, увёл его. Выписал штраф за хулиганство.
А через день он позвонил. Голос был сломанным.
— Света… пожалуйста. Отзови заявление. Я всё выплачу. Просто дай время.
— Время кончилось, Руслан. Суд вынес решение. Теперь этим занимаются приставы.
— Приставы описали мою машину! — он почти плакал. — И зарплату… мне на работу пришли бумаги, удерживают пятьдесят процентов! Я не могу!
— Это не мои проблемы.
— Света, я умоляю… подпиши бумагу, что отказываешься от неустойки. Только от неустойки! И я… я квартиру продам, всё отдам.
Я слушала его всхлипы. И вспоминала, как он хохотал, уходя. Как называл меня «разведёнкой с выводком».
— Нет, Руслан. Я не подпишу.
— Но почему? Я же прошу! Я на коленях!
И тогда я сказала. Спокойно, чётко, как отрезала.
— Потому что когда ты уходил, смеясь, ты думал, что я сломаюсь. Что буду бегать за тобой и умолять. А я не сломалась. И теперь ты — тот, кто умоляет. Почему я должна тебе помогать?
Он замолчал. Потом тихо, почти шёпотом:
— Я понял, что был не прав. Я… я всё потерял. Анжела ушла. Мать не разговаривает. Работа… меня скоро уволят, потому что приставы всё забирают. Осталась только эта квартира, которую я не могу продать из-за твоего отказа.
Я слушала. Не чувствуя ни жалости, ни злорадства. Просто констатацию фактов.
— Ты сам всё сделал, Руслан. Сам.
— Да! Сам! — он крикнул. — И я жалею! Понимаешь? Жалею! Я был дураком! Но разве нельзя дать второй шанс? Хотя бы… для детей?
Я посмотрела на Машу и Кирилла, которые сидели в соседней комнате и слушали. Маша отрицательно покачала головой. Кирилл смотрел в пол.
— Детям ты не нужен, — сказала я. — И мне — тоже. Прощай, Руслан.
Я положила трубку. Выключила телефон.
И впервые за много лет заплакала. Не от боли. А от освобождения.
м
Суд присудил мне выплату долга по расписке — два миллиона восемьсот тысяч. Алименты — с повышающим коэффициентом. И признал ипотечный договор недействительным из-за того, что Руслан скрыл факт игровой зависимости. Банк подал на него в суд за предоставление ложных сведений.
Квартиру банк забрал. Продал с аукциона. Часть денег пошла на погашение ипотеки, часть — мне, как компенсацию морального вреда.
Руслан потерял всё: машину, работу, квартиру. Уехал к матери в деревню. Говорят, пьёт. Говорят, пытался покончить с собой. Не знаю. И не хочу знать.
Я получила деньги. Не три миллиона, конечно, но достаточно, чтобы купить маленькую двушку в нашем же районе. Не новостройку, а «хрущёвку». Зато свою.
Устроилась главной швеёй в ателье. Теперь у меня своя маленькая команда, я обучаю девочек. Зарплата позволяет жить, не думая о каждой копейке.
Дети… Маша поступила в медицинский. Хочет стать педиатром. Кирилл увлёкся программированием, ходит на курсы.
Даша по-прежнему моя лучшая подруга. Приезжает, мы пьём вино, болтаем до утра.
Иногда я встречаю старых знакомых. Они говорят: «Свет, ты так изменилась! Похорошела, расправила плечи». Я улыбаюсь. Не рассказываю, какой ценой.
А сегодня, ровно через полгода после того дня, когда он ушёл, я получила письмо. От Руслана. Бумажное, в конверте.
«Света, я знаю, что не имею права тебя беспокоить. Но я должен сказать. Ты была права. Я был ослом, эгоистом, подлецом. Я разрушил свою жизнь и чуть не разрушил твою. Прости, если можешь. Я больше не прошу ничего. Просто… знай, что я понял. Поздно, но понял. И ещё… спасибо. За то, что остановила меня. Если бы не ты, я бы, наверное, совсем пропал. Желаю тебе и детям счастья. Руслан».
Я прочла, сложила письмо, убрала в ящик стола. Не сожгла. Пусть лежит. Как напоминание.
Вечером мы с детьми сидели за ужином. Говорили о планах на лето — хотим съездить к морю. Впервые за много лет.
— Мам, — сказала Кирилл. — А ты скучаешь по папе?
Я подумала.
— Нет. Я скучаю по тому, кем он мог бы быть. Но не по тому, кем он стал.
— А ты его простила?
— Не знаю. Может быть. Но это не значит, что я пущу его обратно в нашу жизнь. Прощение — для меня. Чтобы не носить в себе злость. А вот доверие… его нужно заслужить. Он своего не заслужил.
Маша кивнула.
— Правильно.
Я встала, начала собирать со стола. За окном горели огни моего города. Не самого красивого, не самого богатого. Но моего.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на свою отражение. Морщинки у глаз, седые волосы у висков. Но глаза… глаза были спокойными. И в них светилось что-то, чего не было раньше. Достоинство. Может быть.
«Разведёнка с выводком».
Да. Я — разведёнка. И у меня — двое детей. И я справилась. Сама. Вернее, не сама — с помощью тех, кто любит меня по-настоящему.
И это — моя победа. Не над ним. Над собой. Над той запуганной женщиной, которая боялась слова, взгляда, будущего.
Я выключила свет в прихожей, пошла мыть посуду. Завтра будет новый день. Со своими заботами, радостями, проблемами.
Но теперь я знаю — я справлюсь. Потому что за моей спиной — не призрак мужа, который смеётся надо мной. А двое детей, которые верят в меня. И я сама — та, которую я наконец нашла.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ — ЛУЧШИЙ ПОДАРОК ДЛЯ АВТОРА 💛
