Прекрасная Анна
Он долго не мог выбрать себе квартиру - так нравился ему почти весь даунтаун: и Гринвич-Виллидж, и Сохо с Нолитой, Нижний Ист-Сайд и Ист-Виллидж, в центре которого красовался веселый Томпкинс Сквер Парк. Соседство с начинающими музыкантами и актерами, работающими барменами, его не пугало. Он уже почти решил поселиться на десятой улице, между авеню Эй и Би, с видом на этот Парк (соблазнившись дешевизной, хоть Лиля и просила снять “нормальную квартиру”), но когда пришел смотреть ее (это был воскресный день), то увидел из окна толпу скачущих с громкими криками людей на спортивной площадке и понял, что не может жить в таких условиях. И он решил не беречь деньги - смотреть квартиры подороже.
Ему очень понравилась не слишком шумная и не слишком тихая, заросшая деревьями узкая Кристофер стрит, рассекающая Вест-Виллидж. Он стал ее исследовать и неожиданно наткнулся на сквер со скульптурной группой работы Джорджа Сигала (которого очень любил, и сразу узнал) и немедленно решил поселиться именно здесь, но вдруг вспомнил, что эта скульптурная группа называется Gay Liberation, и чем так знаменита улица Кристофер.
Нравилась ему и Принс стрит, и Спринг стрит, и Мотт стрит, и Брум стрит. Вообще идея поселиться в Сохо выглядела особенно заманчивой. И днем и ночью по улицам Сохо блуждали толпы людей, и только утром он наполнялся пустотой и туманом. Сохо на рассвете казался городом-призраком, в котором нет ни души. С приходом жары сюда съезжались миллионы людей, желающих потратить свои деньги, и на каждом перекрестке стоял шум и толкотня, и чем ближе к Бродвею, тем плотнее становились потоки нью-йоркцев и туристов. В сумерках Сохо преображался. Белизна домов таяла в фиолетовом мраке узких улиц, напоминающих лабиринт, и удлинялись тянущиеся к темному небу шпили церквей, которые выглядели так одиноко, будто их давным-давно никто не посещал; отражаясь в витринах бутиков, шелестели листьями слабые молодые деревья, высаженные вдоль тротуаров на одинаковом расстоянии друг от друга, гудели тысячи кондиционеров и птицы пели грустные тихие песни. Там, где располагались клубы и бары, темные улицы пестрели яркими красками - машин, платьев и вывесок. И квадратные черные дыры ворот, ведущих туда, откуда звучала музыка, казались вратами в тайные миры. Но А. понимал, что весь этот шум и блеск вскоре наскучит, к тому же в Сохо было очень мало зелени и очень много камня.
За день он посетил несколько квартир по обе стороны от Бродвея и решил искать в северо-западной части даунтауна, поблизости от Вашингтон Сквер Парка с его чудесным фонтаном и залитыми солнцем клумбами розовых тюльпанов. Но квартиры с видом на Парк слишком дорого стояли.
По этим улицам бродил почти два века назад Эдгар Аллан По, сменив несколько адресов в Гринвиче, пока судьба не заставила его отправиться в Бронкс...
Бэрроуз и Гинзберг, вся их битниковская тусовка. Жил здесь и Бродский. И еще - Эдвард Хоппер, один из самых любимых художников А., у него была мастерская с видом на этот Парк. Здесь звучали голоса Дженис Джоплин и Джима Моррисона. Но позже звездно-высокие цены на недвижимость сделали этот район скромной деревней богатых и знаменитых, где они могут спокойно ходить по улицам и обедать в любимых ресторанчиках, не опасаясь назойливого внимания поклонников.
В Гринвич-Виллидже он увидел очень много молодых людей и понял, что в большом количестве здесь, рядом с кампусом Нью-Йоркского университета, обитают студенты. Заглянув в путеводитель, он узнал, что в Гринвиче расположены и другие престижные учебные заведения, бесчисленные джаз-клубы и маленькие театры. Он гулял по улицам и радовался тому, что здесь так много цветов: на окнах и ступенях, в треугольных скверах на перекрестках и в деревянных ящиках у дверей.
А. целый день изучал окрестности Парка, и к вечеру нашел улицу, которую вскоре стал считать своей.
Узкая загибающаяся улочка. Старые деревья и густые заросли цветов. Она состояла из современных кирпичных и старинных разноцветных домов высотой в три, четыре или пять этажей, всего из нескольких домов. Некоторые крыльца были украшены глиняными горшками с белыми, красными, голубыми и желтыми цветами. Здесь было очень тихо, и впервые А. увидел так много свободных парковочных мест. Он остановился на перекрестке, глядя на то, как красиво эта улица загибается вправо, и казалось, что там тупик. Он выпил кофе в белом кафе на углу, наблюдая за тем, как мимо иногда проходят люди, которые, без сомнения, являлись жителями окрестных домов. Умиротворяющее солнце освещало узкий перекресток, легкий ветер перебирал молодые листья, и громко пели птицы.
Ему вспомнилось прошлое этих мест, о котором он вчера перед сном читал в Википедии: в пойме реки Хадсон, на месте этих домов, были заболоченные дикие плавни, где среди кустарников и тростников, рогоза, осоки и камышей обитало множество птиц. В семнадцатом веке голландцы основали здесь поселение, которое в восемнадцатом стало называться Гринвичем. С тех древних пор планировка здешних улиц не менялась.
Решив выяснить, найдет ли тупик впереди, А. отправился дальше и за поворотом увидел другой перекресток, такой же тихий. Улица сияла вечерним солнцем. Он понял, стоя на этом перекрестке и глядя на солнце, что отсюда уже недалеко до набережной, до западного края острова, и повернул на закат. На следующем перекрестке он нашел пышный сад за высокой кирпичной оградой, перешел на другую сторону улицы, которая была шире и расцвечена вывесками кафе и магазинов, но выглядела так же меланхолично. Прачечная, магазин цветов, булочная, кондитерская, алкогольный магазин, еще прачечная, кафе с террасой, кафе с террасой…- он с любопытством оглядывался и читал вывески. Прохожих здесь было немного, но среди них он заметил женщин в дорогой просторной и простой летней одежде и классических черных очках, их волосы были распущены или собраны в хвост на макушке, они были стройны, и в руках держали яркие сумки известных брендов, а на ногах их были босоножки без каблуков. Некоторые девушки носили шляпы, шлепанцы, шорты, длинные и короткие сарафаны, выгуливали чистокровных собак, чья шерсть лежала волосок к волоску и блестела. Ему расхотелось идти на запад, к тому же, теперь ему стало ясно, что виднеющееся в той стороне небо над рекой находится не так уж близко. Вдоль кирпичной ограды он двинулся на север, а потом повернул на восток, стремясь вернуться обратно в квартал узких улочек.
Он увидел несколько старинных таунхаусов, один из них был деревянным, множество зелени, любовался разноцветными ставнями на окнах и украшениями крылец, заглядывал в черные окна полупустых баров, рассматривал уютные рестораны и английские подвалы магазинчиков, пока не вышел на Кристофер стрит, неизменно очаровательную. Затем свернул на одну из самых популярных среди туристов улицу Гринвич-Виллиджа, Бликер, сверился с картой в айфоне и понял, что побывал в тайном центре Гринвича.
Следующим утром риэлтор прислал фотографии: красный кирпичный дом с белыми ставнями, квартира с террасой. А. загуглил адрес и оказалось, что дом стоит на той самой улице - в том месте, где она загибается. К вечеру он уже перевез туда свои вещи.
Квартира была почти пустой (только кухня и встроенная техника). С кирпичными стенами, паркетным полом, и состояла из двух смежных комнат. Терраса с деревянной балюстрадой с видом в зеленый дворик была уставлена по периметру кадками с зелеными растениями и цитрусовыми деревьями. Стеклянная дверь из гостиной, ведущая на террасу, снаружи была частично покрыта ползущим по стене плющом.
Первым делом он достал компьютер и включил музыку - Джона Леннона, песню, посвященную Нью-Йорку. Зеленоватые лучи солнца освещали комнату, он открыл настежь дверь на террасу, сел на пол, прислонившись спиной к стене, и закурил сигарету.
Этой ночью он никак не мог заснуть. Он тысячу раз осудил себя за то, что не купил надувной матрас, а решил спать на расстеленном на полу тонком одеяле. Он все время переворачивался со спины на живот, вставал, ходил по квартире, выходил на террасу. Затем он все же заснул, и ему приснился мрачный город, изрезанный темными каналами. Он проснулся, опять лежал без сна, потом опять заснул и увидел знакомую комнату: голубой ковер, кровать с кучей голубых подушек, синие шторы, три горшка с фиалками на широком белом подоконнике, закрытые зеркалами и репродукциями картин великих художников и фотографиями одной единственной девушки стены. Да, все так же: большое изображение Джима Моррисона у двери, и у кровати - фотография статуи серебряного Шивы. И лампа с голубым абажуром, и белоснежное кресло с высокой спинкой, в котором сидела Лиза, одетая в светло-голубую пижаму.
- Морские пейзажи Моне... - задумчиво глядя в глаза герою, сказала она, - Он привез их из путешествия...
А. взглянул на такой пейзаж на стене и с грустью произнес:
- Да. Все что ни случается - все к лучшему.
- Но об этом легко судить со стороны. Признать это, находясь в трюме корабля, со связанными руками...
- О каком корабле ты говоришь? - спросил А.
- О каком? - удивилась Лиза, - Арго…
Он очнулся и прислушался - город уже проснулся. И жара нарастала.
Уже множество раз он видел в снах эту комнату (которую, он знал, хранят без изменений, стремясь остановить время). Множество раз он видел во сне Лизу, и никогда в этих снах он не помнил того, что она умерла.
Он надеялся, что, здесь, в Нью-Йорке, эти сны оставят его, но теперь понял - то была глупая иллюзия надежды. На самом деле, он был уверен в том, что никогда не избавится от этих снов и воспоминаний. И давно заметил, что сны становятся ярче, четче, он способен разглядывать мельчайшие детали этих снов, и стал запоминать их все лучше…
А. оделся и вышел на улицу. Апрельское утро в Нью-Йорке было скорее похоже на июль. Но если не нужно никуда бежать, не надо ехать в шумный мидтаун, не надо толкаться в бродвейской толпе, а можно просто пройтись в тени деревьев, взять кофе в картонном стакане и сесть в каком-нибудь сквере у фонтана, то даже жаркий воздух Манхэттена кажется приятным. И к тому моменту, когда его картонный стакан опустел, эйфорическое предчувствие новой жизни вернулось к А. Он уже обдумывал пейзажи, которые собирался вскоре писать. Он вставил спикеры в уши и отправился гулять по Гринвичу. И Джим Моррисон пел:
- People are strange... when you're stranger… faces look ugly... when you're alone… women seem wicked... when you're unwanted… streets are uneven... when you're down!.. When you're strange… faces come out of the rain… when you're strange… no one remembers your name… when you're strange… when you're strange… when you're... strange!..
Первые дни он занимался обустройством своего быта. Почти все заказал в интернете и принимал курьеров по несколько раз в день. Скромные мексиканцы собирали ему мебель, а он молча наблюдал, давал щедрые чаевые, с содроганием получая множество благодарностей в ответ. Целыми днями он слушал музыку, а перед сном пересматривал фильмы любимых американских режиссеров в оригинале, чтоб быстрее улучшить свой английский. Впрочем, он знал этот язык достаточно хорошо, в последние месяцы по требованию Лили посвятил его изучению много часов.
Он делал карандашные рисунки растений на террасе и людей в ресторанах. Каждый день он ходил за покупками и ужасно устал от этого. Ему хотелось скорее все закончить, перестать ждать курьеров, наконец приступить к долгожданной полноценной работе. И вот все было сделано: на окнах сочно-вишневые шторы, в спальне по-американски высокая king-size bed, покрытая коричневым хлопковым покрывалом, рядом напольный торшер с белым абажуром, письменный стол из светлого дерева, кресло из того же материала с мягкой светло-голубой обивкой и стеллаж на всю стену, а в гостиной - круглый белый обеденный стол и три белых стула, диван, обтянутый темно-зеленым плюшем и низкий квадратный кофейный стол со столешницей из темно-красного стекла, кованой рамой и опорами. На террасе - плетеный белый диван, два таких же кресла и круглый высокий кофейный столик на трех ножках. Гостиную он отвел под рабочее место, и обеденный стол - для использования не по назначению. Кухню, являвшуюся частью гостиной, он тоже приспособил совсем не для приготовления пищи.
Кирпичные стены гостиной украсил двумя пейзажами, которые не были представлены на прошедшей выставке (он исключил их в последний момент как наименее выразительные). Теперь он был рад тому, что они останутся с ним - напоминание о покинутом северном городе. Напоминание о том, какие картины он писал еще совсем недавно. На первой (теперь она висела над диваном) было изображено обветшалое грязно-желтое здание Никольских рядов с оббитыми ступенями, черными провалами окон и клочьями разорванной зеленой сетки. Справа вдоль здания тянулась линия серо-черных перил и серо-голубая вода канала, убегающего в сиренево-серый туман, а вверху клубилось серо-синими облаками питерское низкое небо. На второй (А. разместил ее слева от двери на террасу) тянулась ввысь на фоне молочно-розового неба бело-голубая колокольня с острым золотым шпилем, озаренным последними лучами солнца.
В спальне художника теперь стояла, прислонившись к стене (и повернутая к ней изображением) картина Девушка с бокалом шампанского, которую Лиля отказалась забирать с собой.
- Я думал, твои родители захотят, чтобы она вернулась... - неуверенно начал А.
- Нет, я уже говорила с ними об этом: сказали, что она обязательно должна остаться у тебя.
А. не решился возражать. Теперь он хранил ее в углу своей спальни, в самом темном углу. Но А. привык жить с этой картиной, он прожил с ней четыре года в том мрачном доме на Фонтанке, и портрет Лизы уже давно не пугал его.
В первый вечер, когда А. понял, что ему ничего не нужно больше покупать, он стал варить грунт. Это было важное занятие, и он любил процесс приготовления, который всегда приносил ему умиротворение, почти покой.
А. начал свою карьеру художника с теплых грунтов: терракотовый, коричневый, красный. Это были натюрморты и пейзажи Москвы, которые он не особенно ценил, и главное - портрет матери, завоевавший благосклонность членов приемной комиссии Академии художеств. Над ним он работал всю зиму и весну перед отъездом в Питер. После поступления он привез его обратно матери, и она повесила его в той самой комнате, где он написал его, а после автокатастрофы, в которой она погибла, произошедшей, когда А. учился на третьем курсе, портрет был разрушен потоком хлынувшей с потолка воды. Он в тот момент собирался продавать квартиру (за что его страшно осуждала сестра матери), но портрет хотел забрать в Питер. Ему тогда показалось, что это плохой знак.
В Академии он учился лучше других, и все ему давалось легко, потому что он, в отличие от многих, уже делал такие работы раньше - еще в годы художественной школы. И казалось, что он зря теряет время. К тому же, он работал над академическим рисунком дома, используя в качестве моделей иногда появлявшихся подруг, с которыми быстро расставался. Он рисовал городские пейзажи, окрашенные закатом, и трудился над классическими натюрмортами на фоне драпировок.
Первой его картиной после ухода из Академии стал пейзаж, в центре которого сиял в лучах вечерней зари дворец утонченного светло-кофейного цвета с белыми прямоугольными пилястрами и колоннами, фронтоном треугольной формы и голубым куполом, увенчанным бронзовой скульптурой богини мудрости, над куполом застыли алые облака, красный свет солнца отражался в синей невской воде, к которой вели широкие ступени, а по краям лестницы таинственные древние сфинксы были царственно недвижимы. Он посвятил работе над зданием Академии художеств ровно месяц. Затем он решил написать крупно одного из сфинксов. Того, который глядит на запад. Но ничего не получилось: он работал больше месяца и в итоге выбросил в мусор все эскизы, проклиная себя за самонадеянность. Дальше он сосредоточился на площадях и арках. Рисовал пустынные проспекты и голые черные деревья на фоне морского заката. Затем увлекся пожарными башнями. Он всегда выбирал время заката. Стремился изгнать из своих картин прохожих, но никогда ему это не удавалось. И очень быстро случайные персонажи заняли центральное место в композиции. Женщина, продававшая жасмин у Медного всадника. Темноволосая девушка в красном пальто с лисьим воротником и коричневыми картонными пакетами в руках, которая шла по Красному мосту через Мойку. Женщина, продававшая фигурки Бастет и изображения грифонов у маленького фонтана возле западного фасада Зимнего дворца. Четверо музыкантов на площади Искусств. Две девушки с испитыми лицами и гнедой паршивый старый конь, запряженный в обитый красным открытый экипаж на Дворцовой, у арки. В его картинах алели окна строений, красный свет солнца падал на стены домов, закат отражался в воде каналов.
Но А. восхищался давно - темнотой на картинах северных европейцев, созерцанием которых часто наслаждался, гуляя по залам Эрмитажа, особенно почитая темный фон на картинах Рембрандта. Вспоминая эту строчку из рассказа Гоголя : “Еще потемневший облик, облекающий старые картины, не весь сошел пред ним; но он уже прозревал в них кое-что, хотя внутренно не соглашался с профессором, чтобы старинные мастера так недосягаемо ушли от нас.”
Наш герой не сомневался в их превосходстве над современным миром. Их миры были недосягаемо прекрасны, а древний мрак этих драгоценных картин с годами становился еще чернее. Этот черный никогда не потускнеет, - говорил себе А., глядя на Снятие с креста Рембрандта, и презрительно проходил мимо работ его учеников, чьи полотна выглядели дешевыми копиями; их черный был значительно серее, а изображения - расплывчатыми, мутными в сравнении с расположенными слишком близко шедеврами. Своих главных секретов мастер все же не открыл ученикам, - насмешливо размышлял А., когда взгляд его случайно падал на одну из них.
И он стал делать черный грунт. Пейзажи в темных тонах, ночные пейзажи. На его картинах ярко горели фонари, отражаясь в черной воде узких каналов, сверкали золотые листья в черной воде, горели во мраке морозным огнем заснеженные ограды царских парков, пылали разноцветные купола в черном небе. Затем он стал делать темные портреты.
Фоном всегда была темнота. Он создавал один и тот же конкретный оттенок, от которого зависело все, от которого зависели все краски и весь свет. Лишь художники знают так много оттенков черного. Для них он бесконечно-разный.
Теперь А. чувствовал, что темные краски ему окончательно наскучили. И очень хотелось ему рисовать на пленэре, рисовать яркий свет солнца. И он загрунтовал несколько больших холстов белым. Следующим утром не стал завтракать, а сразу отправился (на такси) в ближайший магазин для художников, где купил двенадцать уже готовых белых холстов небольшого размера. Весь день он провел в раздумьях, гулял по Гринвичу, вечером выпил пива в баре и заснул вскоре после полуночи крепким сном.
Ранним утром он отправился за первым пейзажем. Сев в такси, он еще не знал, какой адрес укажет, и сказал:
- Центральный Парк.
Он написал Great Lawn, огромную овальной формы зеленую поляну. Обрамленная пышными деревьями, она была окутана морским туманом и пуста, только двое спящих в густой траве бездомных в отдалении под цветущими кустами; а за деревьями, окружавшими поляну, возвышались синие башни небоскребов, чьи вершины скрывались в облаках.
На закате он снова отправился рисовать, взяв с собой этюдник. В тот вечер он написал картину Девушка в голубой шляпе. Она стояла, облокотившись на перила хай-лайна, надземной парковой аллеи на западной стороне острова, он не видел ее лица. Этюд он посчитал удачным. Нью-Йорк на картине выглядел таким реальным, близким и простым. Он записал в дневник следующим утром: “Печальный силуэт. Голубая шляпа напоминает про Лизу, она любила этот цвет. Сегодня я буду рисовать на Ист-Сайде.”
До Астор-Плэйс он доехал на такси. Медленно гулял по Ист-Виллиджу, разглядывая дома, не углубляясь далеко на восток. Позавтракал в дайнере за столиком у открытого окна с видом на оживленную авеню. Завтрак показался ему очень вкусным, хотя стоил совсем недорого.
Он еще час гулял по окрестностям, прежде чем решил написать каменного льва на маленькой треугольной площади у церкви Святого Марка. Вечером, сидя на диване и разглядывая картину, он удивился чему-то новому, что было явно отражено на холсте. То, чего не было прежде в моих картинах, - подумал он. В ту ночь, засыпая, А. говорил себе: неужели, неужели я на верном пути? И ему приснилась горная дорога.
Слева - пропасть. Он находился на большой высоте, где-то позади сверкало под солнцем море. Среди ночи он проснулся. Он чувствовал странное волнение. Вскоре он заснул опять.
Утром, проснувшись рано, по будильнику, он вышел на свою террасу. Небо было безоблачным, и май только начинался. Что меня так тревожит? - подумал он. Я сам не знаю. И ему пришла на память строчка из любимой песни: как будто я опять забыл зажечь фонарь на маяке…
В тот день он написал таунхаус на углу, недалеко от дома. Его украшали гирлянды плюща, и он был белым как голубка, отчего вспомнился город Макондо, и А. ясно понял, что здесь, на Манхэттене, видит ту же провинциальную тоску, чувствует то же самое, что мог бы найти в любом маленьком городке. В этот момент вдруг ударил колокол, и ощущение стало полным.
Он пришел писать его на исходе дня. Уже под конец работы к А. с волнением приблизился хозяин таунхауса и выразил желание купить картину.
Это был высокий мужчина средних лет с густой темной бородой, одетый в строгий костюм серого цвета. В его жестах и словах скользило что-то знакомое. Кого он мне напоминает? Да, конечно, персонажа из фильма Бергмана. С этой мыслью наш герой, непринужденно беседуя, отправился к нему домой.
Внутри белого таунхауса было много старинной мебели, картин и скульптур. Скульптуры были посредственные, но среди полотен, украшавших стены гостиной, А. заметил две работы Хоппера.
- Вы коллекционируете?
- Что вы, какой из меня коллекционер! Но мой дед действительно коллекционировал картины американских художников. Вы видите? - он указал на несколько пейзажей, которые висели рядом, - Художники школы реки Гудзон.
- Честно говоря, я плохо знаком… - А. замолчал на полуслове, разглядывая прекрасные пейзажи долины реки Гудзон и близлежащих гор.
- Что вы любите больше всего?
- Парижскую школу.
- Что скажите о вашей собственной традиции? Русская живопись вам не нравится?
- Я люблю все русское. Поверьте, если в маленьком русском городе вы зайдете в местный музей, увидите прекрасные пейзажи, очень экспрессивные натюрморты… В одном только Санкт-Петербурге сейчас не меньше сотни художников, которые не выставляются в галереях, живут бедно, некоторые продают свои картины на улицах, кто-то рисует на заказ портреты, в том числе с фотографий. Многие имеют хорошее академическое образование. Впитали традиции. Западное искусство, которое мы называем модерном, стало для них чем-то вроде мечты, в реальность которой они не совсем верят. Некоторые становятся иконописцами - они ничего не теряют. Остальные как будто остаются в прошлом. И ведь это мы, русские, дали миру черный квадрат!
Он улыбнулся, а хозяин дома засмеялся и протянул ему стакан виски со льдом.
- Джексон Поллок для нас - слишком прост. Ротко, Миро, Пикассо… Или, скажем, кто-нибудь вроде Ива Танги…
- Остановитесь! - продолжал смеяться хозяин таунхауса.
- Макс Эрнст. Я люблю их всех. Сальвадор Дали. Вы знаете, я слышал, что в советское время... мы хранили картины Сальвадора Дали, но искусствоведам, работавшим в том музее, запрещено было на них смотреть.
- И что же они делали?
- Они все равно смотрели.
- Поразительный народ! При этом вы, А., напоминаете мне американца. В этом нет ничего странного. Все мы, или наши предки, когда-то приехали и остались на этой земле. Я чувствую в вас этот дух авантюризма, мне это нравится!
- Нет, вы ошиблись, я не тот, за кого вы меня приняли. Я провожу большую часть времени один, много сплю, работаю медленно. Помните картину де Кирико Меланхолия и мистерия улицы?
- Нет, к сожалению. К чему вы это?
- Мне просто вспомнилось. Одна из лучших его картин. Томас, сколько вы дадите мне за мою?
- Я выпишу вам чек, - сказал Томас и достал чековую книжку.
Сумма, которую он написал, в два раза превышала среднюю стоимость картины с прошедшей выставки.
- Но вы должны рассказать мне о себе, о своем творческом пути. Не каждый день встречаешь человека, который избрал для себя роль художника. Мне кажется, все мы, в той или иной степени, способны быть… Просто… мне, например, не хватило решимости.
- Кто вы по профессии?
- Я врач.
- Прошлым летом я часто гостил у своих знакомых в доме на берегу моря. Там на побережье из песка растет дикий шиповник. Повернувшись спиной к воде, я рисовал камни, деревья, шиповник, песок. Теперь мне жаль, что я не стал писать женщин, загоравших в шезлонгах около ресторана. Но мне удалось изобразить темный ельник… там рядом старинные пруды, в этом лесу живут муравьи, это такое странное место. Однажды я забрался на холм, и вдруг они начали кусать меня, и я понял, что под моими ногами огромный муравейник! Но самой удачной картиной я считаю Железнодорожный переезд.
- Копируете Эдварда Хоппера? - усмехнулся Томас. - Но не обижайтесь на меня, А.!
- Да, у него есть картина с точно таким же названием. Я помнил об этом, когда выбирал сюжет.
- Мне казалось, художник должен стремиться создавать нечто новое…
- Нет ничего нового под солнцем, - без тени улыбки сказал А.
- Что же - это лучшая ваша работа?
- За последний период. Впрочем, белый таунхаус не уступает. Художник должен стремиться к простоте. Один из нас покорил Париж с помощью моркови и яблока.
- Сезанн, если я не ошибаюсь? Для простого человека все это слишком странно, я никогда не смогу понять… Мне нравятся цветущие деревья, горы, реки... Рисовать гнилые яблоки - было ведь и такое! - для меня непостижимая вещь.
- Думаю, вы гораздо сложнее, чем кажетесь на первый взгляд. Я напишу ваш портрет…
- Нет, нет, только не это. Найдите кого-нибудь другого.
Они попрощались, договорившись, что Томас заберет картину, когда краски окончательно высохнут.
На улице было уже темно, когда А. покинул белый таунхаус. Прежде, чем отправиться домой, он зашел в ближайший алкогольный магазин, где купил бутылку виски, а затем в дели, где долго с удовольствием выбирал фрукты.
Он составил натюрморт на круглом белом столе - из яблок и груш, апельсинов, грейпфрутов и зеленого винограда, раздумывая над тем, что Поль Сезанн искал и запечатлел в своих работах. Затем включил Майлза Дэвиса.
- Какая жаркая ночь… - вслух сказал он, выйдя на террасу.
Вскоре начался сильный дождь, он выпил четверть бутылки виски и заснул.
Проснувшись ближе к полудню, А. увидел в окне мокрую зелень и услышал тихий шум дождя. Он быстро собрался и поехал в Ист-Виллидж. Там съел обед в дайнере за столиком на улице под навесом, выпил большую чашку американо с молоком, но дождь все не кончался. Тогда он решился изобразить перекресток, находившийся у него перед глазами.
Картина получилась очень красочной. Желтый, красный, зеленый и синий, - эти цвета были повсюду в городе. И особенно заметными становились яркие краски в пасмурные дни. Он решил непременно использовать этюд Дождливый день в Нью-Йорке в дальнейшей работе.
Дождь все продолжался и даже усилился. Весь вечер А. красил рамы для своих картин и слушал музыку, часто вспоминая, что в эту субботу, совсем скоро, приглашен на вечеринку к Кристине, и должен написать ее портрет. Он подумал, что если кто-то из гостей тоже закажет портрет, то хорошо бы заранее загрунтовать пару холстов для оплечных портретов, один для поколенного, и еще два - для изображения в полный рост.
Натягивая холст на подрамник, он думал о том, что жизнь слишком сложна. Словно живопись. Это был холст, на котором он собирался изобразить Кристину. Сделаю прозрачный красный тон, - решил он, вообразил ее в кроваво-красном платье в кресле у камина и улыбнулся.
Следующий день был солнечным и жарким. Чудесное благоухание цветов после долгого дождя так взволновало нашего героя, когда он рано утром вышел на прогулку с этюдником, и он задумал отыскать и написать красивую улицу, где много цветов. А. шел на восток и через некоторое время нашел то место, где было очень много цветов в клумбах, а мрачные браунстоуны, украшенные плющом и другими плетистыми растениями, в лучах золотого солнца выглядели строго и печально. Картину он назвал: Раннее утро на девятой улице.
Он вернулся домой пешком, пообедал в ресторане рядом с домом, а вечером, это был пятничный вечер, долго гулял по Вест-Виллиджу, выпил два коктейля в разных барах, рассматривал людей, которые ему встречались. В один момент ему вспомнилась без явной причины строчка из песни Майкла Стайпа: dreaming of Maria Callas, whoever she is…
Ночью он не мог заснуть.
Утром, проснувшись, он сразу вспомнил сон: он шел по улице Манхэттена, усыпанной цветами, словно прошел дождь из цветов, это было раннее утро, тишина.
Ему не хотелось вставать с постели. Он лежал и думал о том, что пойдет на вечеринку в смокинге, и о том, что надрезанные фрукты выглядят по-особенному, а розы в больших букетах всегда напоминали ему о жизни на Западе. В прозрачных стеклянных вазах, - думал он. И воображал стеклянные вазы и бокалы разных форм, потом вдруг вспомнился чешский сервиз, оставшийся в его питерской квартире, который подарила ему мать, когда он учился в Академии. Для создания натюрмортов эти фарфоровые чашечки, блюдца и тарелки подходили идеально. Но здесь все другое, - думал он. Нужно купить разноцветную стеклянную посуду, и желтого цвета керамический сервиз, красную или, лучше, малиновую скатерть. Ему еще не верилось в реальность этих планов, но нравилось мечтать о том, как он будет писать красочные натюрморты вечерами, когда дождь и туман на улице. С этими мыслями он снова заснул глубоким сном. Шел уже второй час дня, когда он наконец открыл двери на террасу и вышел с чашкой чая и сигаретой, оглядывая с печалью раскаленное небо над городом.
В тот момент ему стало совершенно ясно, что он ждет какой-либо новой встречи - на предстоящей вечеринке или где-то еще. Новый роман казался таким близким, таким реальным. Словно этот город, чья красота уже виделась ему временами - единственно-прекрасной. Воспоминание о чудесной и мрачной северной Венеции, которую он по-прежнему не мог забыть, превращалось со временем в какой-то абстрактный город, пусть и несравненный, но безжизненный.
После завтрака в ресторане он немного погулял. Уже подходя к дому, купил в дели букет желтых роз и стеклянную вазу в форме цилиндра.
Он долго собирал этот букет, смотрел на него, снова что-нибудь менял, снова смотрел, и так длилось, пока он не добился желаемого. На белом столе лежали темно-зеленые листья.
А. так увлекся работой над этим натюрмортом, что опоздал на вечеринку.
- Я уже думала, что ты забыл, - сказала Кристина и стала знакомить с собравшимися.
Ее белое платье, серьги и колье с гранатами, худое лицо, высокая прическа и зеленые глаза, тонкие красные губы, - ее внешность показалась художнику точно такой, как нужно для работы над портретом, и он пожалел, что не может начать сейчас.
Гостиная в светлых тонах была украшена большими сложными букетами и абстрактными полотнами. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях смотрели на него с интересом, среди них не было русских, и скоро А. уже привычно беседовал с ними, отвечая на вопросы, рассказывая о себе, и волнение оставило его. В один момент ему стало печально. Ему хотелось покинуть эту вечеринку, несмотря на то, что хозяйка явно дорожила его обществом, а гости окружили вниманием. Но вдруг его привлек разговор двух мужчин и пожилой женщины, в котором речь шла об искусстве.
- Что вы об этом думаете?
- Несомненно, живопись противоположна литературе, - ответил А.
- Есть только одно стоящее литературное произведение , - заговорил пожилой человек в синем смокинге с жемчужными запонками на манжетах, - которое было написано художником.
- Джорджо де Кирико, - надменно произнесла Кристина Андерсон, - роман называется Гебдомерос, что значит… состоящий из семи частей. Но я его не читала.
- Я прочитал две страницы, - признался А.
- Приятно встретить образованного молодого человека, который интересуется достаточно сложными произведениями искусства, - продолжил разговор мужчина в синем смокинге, - Уверен, пока у вас есть дела поважнее, чем читать романы. Будь я на вашем месте, не стал бы тратить время на все эти скучные разговоры в высшем обществе. Но вам нужны деньги, мой дорогой, поэтому вы здесь.
Он произнес последние слова с мнимой печалью и нескрываемой улыбкой.
- Художник должен быть голодным, - медленно с расстановкой сказал А., - Но есть ведь истории успеха. Клод Моне не утратил любви к живописи, любви к жизни, когда стал богатым человеком. Его водные лилии так прекрасны. Возможно, его жизнь всегда казалась мне почти идеальной. Словно моя мечта. И даже когда он ослеп…
- Это так интересно… - проговорила девушка в платье из светло-желтого кружева, - Я обожаю его водные лилии.
- Вы процитировали великого русского писателя, - снова заговорил человек в синем смокинге, - Вы мечтаете стать богатым, как Клод Моне. Но он едва ли мог даже надеяться на какое-либо признание, успех. Импрессионисты не понимали, что совершили революцию в живописи. Они не умели работать в той сложной технике, которая передавалась из поколения в поколение. К слову, Винсент Ван Гог считал, что - первым! - в истории начал писать картины алла прима.
Последние слова он произнес, обращаясь к девушке в кружевном платье, А. взял у официанта новый бокал шампанского и сказал:
- Это правда, некоторое время он так думал. Но я уверен, нельзя говорить о всех импрессионистах... Они так различны. Если вы спросите меня, то я скажу - Клод Моне рассчитывал на успех, он даже не сомневался в том, что новый стиль со временем вытеснит старый.
- Так вы работаете в технике импрессионистов?
- К сожалению, нет, - улыбнувшись, ответил А.
- Вы серьезно? Но как вы работаете? Опишите процесс. И я задам вам один очень важный вопрос.
- Все очень просто, - начал А., - Я совмещаю реальность конкретной улицы с реальностью моего воспоминания о ней, в результате создаю нечто новое, до этого времени не существовавшее на земле изображение. Я начинаю этюд ровно в полдень и вижу конкретный цвет неба над городом, белый дом и зеленые тени. Я создаю точно такие цвета и стремлюсь изобразить именно то, что вижу. Но позже, в одиночестве думая о той картине, быть может, в моем уме я преобразую ее в другую. Именно ту, которую должен написать. Вы упомянули Ван Гога… Я тоже читал его письма. Честно говоря, его судьба меня ужаснула. В тех письмах очень много безумного. Мне кажется, Ван Гог дискредитировал всех художников, и теперь... нас принято считать людьми неприличными. По крайней мере, в России я встречал такое отношение…
- Дорогой, уже тебя никто не назовет сумасшедшим, - сказала Кристина.
- Если говорить о создании портрета, то процесс еще сложнее. Мне нужно сперва вообразить все так, как это должно быть, а затем работать, ни о чем не думая. Портрет будет таким, каким должен быть.
- Мой вопрос: считаете ли вы себя художником в том великом смысле, в том понимании…
- Ты всем надоел, - перебила его Кристина.
- Художник создает прекрасное, - с раздражением ответил ему А. и взял еще бокал шампанского.
- Скажите, - заговорила опять девушка, которая любила кувшинки Клода Моне, - Вы ведь пишете портреты на заказ… Но что если человек, который вам неприятен, закажет портрет? Я слышала, что Модильяни умер от голода, но не согласился писать портреты на заказ. Вы думаете, он был не прав?
- Он был не прав? Это слишком сложный вопрос. Он выбрал путь и не свернул с него. Был ли Пикассо прав в том, что жил своей жизнью, в то время как Модильяни страдал так сильно, так страшно… Он не захотел помочь, потому что завидовал ему. Вы знаете, перед смертью Пабло Пикассо произнес его имя. Несомненно, он чувствовал вину. Модильяни был слишком… Он был слишком хорош, несмотря на то, что его окружали гениальные люди того времени.
- Как странно это звучит, - произнесла девушка, опустив глаза.
- Но есть другой путь. Знаменитый русский художник Карл Брюллов был модным петербургским портретистом, его картины нравились императору. Для меня искусство - это таинственная игра, где человек ищет ключ одновременно ко всем загадкам, закон красоты. Если знаешь его, то всегда будешь выигрывать.
- Но, позвольте, разве это не та пропорция, золотая пропорция, по которой созданы все великие произведения искусства, включая египетские пирамиды, изображения Иисуса Христа и все, все? - вмешался в разговор еще один гость.
- Золотое сечение или “божественная пропорция”, - задумчиво произнес А., - Но в данном случае я говорил не об этом.
- Если на этом ты перестанешь говорить, я буду разочарована, - сказала Кристина, - О чем идет речь?
- Это просто одна моя мысль, которая не оставляет меня.
- Лука де Пачоли, друг Леонардо, - вмешался опять мужчина в синем смокинге, - Математик и теоретик искусства впервые в истории написал о божественной пропорции…
Но его никто не слушал. И многие обратили свои взгляды на А., ожидая продолжения.
- Искусство не противоречит жизни, - вновь заговорил он, - Люди часто называют Ван Гога любимым художником. В большинстве случаев, задавая такой вопрос, в ответ я слышу его имя. И так говорят как художники, так и люди самых прозаических профессий. Однажды я слышал это от одного иерарха Русской Православной Церкви.
- Неужели? - с интересом произнесла Кристина.
- Я много думал, почему его живопись так привлекает… И мне пришла в голову ужасная вещь, когда я читал его письма… В одном месте он говорит, что самое лучшее в жизни - это пастись на лугу и совокупляться как лошади.
Некоторые засмеялись на этих словах. Глядя на всех спокойно и печально, А. продолжил:
- В другом - он говорит, что все его картины - не завершены. Только эскизы. Он, конечно же, знал, что никогда не вернется к работе над теми сюжетами.
- Почему? - спросила девушка в желтом платье.
- Ему бы просто не хватило терпения. Все думают, что он был бедным художником. Боюсь, он не был голодным ни одного дня во всей жизни. Он покупал уже готовые холсты, потому что не умел грунтовать самостоятельно. Импрессионисты иногда даже писали поверх своих картин, когда не было возможности купить новый холст. У Ван Гога была прислуга, он ел в ресторанах… Именно прислуга нашла его без сознания в крови, когда он отрезал кусочек своего уха.
Эта всем известная история на минуту взволновала каждого, кто находился в гостиной Кристины Андерсон. Над Центральным Парком алели последние всполохи заката, с улицы через открытые двери на огромный прекрасный балкон тянуло прохладой.
- Он отказывался продавать свои картины, - с усмешкой сказал А. - И не хотел их никому дарить. Они ему самому нравились.
Некоторые смотрели на него удивленно.
- Он писал, что к его картинам подойдут рамы, покрытые золотом.
На этих словах Кристина поглядела на А. пристально и серьезно.
- Но я уверен, он не стал этим заниматься, потому что ему было лень. Он считал, что это должен сделать кто-то другой. Да, еще я хотел сказать, что он не только свои работы называл эскизами, но и весь наш мир.
- Так значит… - задумчиво, чуть улыбаясь, проговорила Кристина. - Неужели никто другой никогда не называл Бога посредственным художником?..
Он встретился с ней глазами и вдруг подумал, что сказал уже слишком много лишнего и ему вспомнилась сцена из Достоевского: званый вечер у Епанчиных, на котором князь Мышкин упал в припадке после длинного монолога. Но я не могу перестать говорить, - подумал он.
- Ван Гог нашел тот ключ одновременно ко всем загадкам, ключ, о котором вы говорите? - спросил его мужчина среднего возраста, похожий на манхэттенского адвоката или врача.
- Да, он нашел его, - с улыбкой ответил А., - Но он был уже не нужен ему. Он нашел его в Арле.
- Я и не знала, что ты поэт! - сказала Кристина. - Ты говоришь о нем так, будто он заслуживает хоть одного доброго слова. Да, его картины - начиная с переезда в Арль - удивительно хороши. Более того - уникальны…
- Когда я увидел Звездную ночь в Музее Современного Искусства... - тихо, но страстно проговорил мужчина, который спрашивал А., - В тот день я открыл для себя живопись! Будто не видел ничего до той картины!..
- Для меня - это были кувшинки Моне! - вновь сказала девушка в бледно-желтом платье.
У нее были большие голубые глаза и светлые волосы. Золотое колье с желтым сапфиром привлекло взгляд, и он подумал, что такой камень мог бы пригодиться для натюрморта.
- В вашей жизни была такая картина? - обратилась она к А.
- Нет... Да, вы правы, да, это была Девочка на шаре Пабло Пикассо!.. - воскликнул он.
Женщина в черном платье и бриллиантовом колье, оценивающе глядя на А., сказала:
- Здесь, на Манхэттене, мы живем тихо, однообразно. Со стороны может казаться иначе. Я слышала, вы лишь недавно переехали. Лето я обычно провожу в апстэйте, но осенью вы непременно должны прийти ко мне на вечеринку.
- С удовольствием.
Он получил еще несколько приглашений, в том числе от мужчины, который любил Звездную ночь. Девушка в колье с сапфиром бросала в его сторону взгляды, но он не отвечал ей взаимностью. Оставшуюся часть вечера он провел в обществе Кристины и ее ближайших друзей, она не отходила от него ни на секунду. Уже в конце, когда гости расходились, она спросила А.:
- Что там ты говорил о какой-то ужасной вещи, которая пришла тебе в голову, когда ты читал письма Ван Гога?
- Я начал и забыл тогда. Это хорошо, что я не сказал. Главное, что я не разбил вашу любимую китайскую вазу.
- У меня нет китайских ваз! - возмутилась Кристина. - В этой шутке есть что-то странное!
- Я всегда говорю всерьез, - ответил он, смеясь.
В такси он все думал о том, что сказал на вечеринке о поиске закона красоты. Вновь звучали слова: если знаешь его, то всегда будешь выигрывать. Субботняя фиолетово-черная ночь казалась полной опасностей, смертельных угроз, и больше всего хотелось ему еще выпить. Он ехал очень долго, через пробки, наблюдая за происходившим на улицах города, вдыхая душный воздух Манхэттена. Никогда прежде он не чувствовал такого отчаянного желания стать богатым человеком.
Уже в даунтауне, когда его такси стояло на светофоре, вспомнились слова из песни Стинга Shape of my heart: “He deals the cards to find the answer / The sacred geometry of chance…” Сотни или тысячи раз он слышал эту песню в России: в маршрутках, в магазинах, в кафе. Она всегда нравилась ему. Сейчас она зазвучала в его уме и навеяла мысли о России. “Или дернуть отсюдова по морю новым Христом…” - всплыла вдруг строчка из стихотворения Бродского, которая и прежде казалась ему гениальной, но в эту минуту он увидел, отчетливо понял, что в каждом человеке есть стремление к другой жизни, и лишь случай не позволяет воплотить свои мечты.
Когда он зашел в квартиру, то сразу увидел розы в стеклянной вазе на столе. В темноте они выглядели загадочно. Он включил свет - засиял красками незавершенный натюрморт. А. выключил кондиционер, открыл двери на террасу и стал раздеваться, снял золотые запонки, подарок Лили, и положил их на стол, на котором стояла ваза с желтыми розами. Круглые золотые запонки сверкали в электрическом свете. Как бы я хотел все изменить, - подумал он. Ему хотелось изменить все те решения, которые были приняты давно, еще в годы Академии. Восхищенный примером великих живописцев, он хотел упорным трудом, подобно Иванову, Сезанну и Модильяни добиться совершенства, допуская, что это случится совсем не скоро. Тогда он переписал в дневник высказывание Поля Сезанна, которое вспомнил сейчас с ужасной печалью: "Я достиг некоторых успехов. Почему так поздно и почему с таким трудом? Неужели искусство и вправду жречество, требующее чистых душ, отдавшихся ему целиком?"
От соседей сверху слышались звуки веселья, вероятно, там шла вечеринка. Он оделся в простую одежду - тонкие домашние штаны из хлопка темно-синего цвета и голубую oversize футболку с изображением пальмовой рощи, купленную недавно, затем открыл окно. С улицы доносился уже привычный шум. Словно лес шумит, - подумал он, прошел обратно в гостиную и, встав у дверей на террасу, некоторое время вслушивался в нью-йоркскую ночь. Вдруг раздался крик. В небе сияла луна. Где-то залаяла собака. Многие окна в его дворе были ярко освещены.
Он подошел к незавершенному натюрморту, долго разглядывал изображение, затем достал бутылку виски и лед, со стаканом в руке вышел на террасу и закурил сигарету. Жизнь и хороша и ужасна одновременно, - думал он.
Через некоторое время он все же решил пройтись по ночному Гринвичу.
На улице было невыразимо хорошо. Он шел вниз по Бедфорд стрит, пересек седьмую авеню. Ему захотелось прогуляться по самым веселым улицам Нижнего Вэст-Сайда. Он уже не сверялся с картой - выбирал по памяти, куда повернуть. Дойдя по Кармин стрит до Бликер, он был поражен количеством людей на маленькой треугольной площади, прошел вокруг небольшого четырехъярусного фонтана в центре, окинул взглядом зеленые деревья и высокую церковную башню белого цвета. На фоне темного неба она выглядела такой одинокой. Он непременно задумал нарисовать ее и двинулся в сторону церкви. Она оказалась католической. Он сел на белые ступени и закурил сигарету.
А. был не единственным, кто сидел на ступенях храма. Мимо него проходили, громко разговаривая, люди со всех концов света. Он чувствовал странное желание слиться с этой толпой, найти единение. Но все было здесь чужим. Он уже хотел встать, выбросить сигарету и пойти в обратном направлении, как вдруг на ступеньки рядом опустилась девушка в кружевном белом платье. Ее длинные золотые волосы были распущены, на лице - яркий сценический макияж, в руках она держала венок из золотых листьев.
- Самая обычная ночь, не правда ли? - спросила она актерским голосом, в нем прозвучала юность, которую она хотела скрыть.
- Я не знаю, - с улыбкой ответил А., - только недавно живу на Манхэттене.
- Как давно? - судя по голосу, она была разочарована.
- Хотите сигарету? - вместо ответа, спросил ее А.
- Очень хочу. Но держу в руках такую ценную вещь, настолько ценную, что не могу выпустить из рук ни на секунду…
- Я мог бы подержать ее недолго, - предложил А.
- Нет! Вы знаете, что это? Этой вещью может обладать лишь тот, кому она принадлежит по праву! Даже на время я не могу отдать ее вам, потому что вы ее не заслуживаете.
- Откуда вы знаете? Вы, может быть, ошиблись. И я - именно тот, кому суждено носить этот венок.
На секунду девушка растерялась и явно не знала, что ответить, но затем сказала:
- Я сейчас встречаюсь с театральным режиссером, играю небольшую роль в его спектакле. По его замыслу, это - венок из листьев сельдерея. Я вырезала листья из бумаги и покрыла их золотой краской. Правда, похоже получилось?
- Я плохо представляю себе эти листья…
- Ну это же сельдерей! - воскликнула девушка уже самым обычным голосом, - Его кладут в кровавую мери!
- В таком случае, очень похоже. Только я никогда не слышал о том, что бывают такие венки. Мне приходилось видеть в музее оливковые, дубовые венки… Это я точно помню. Но из сельдерея…
- Вы просто ничего не знаете, - сказала девушка и с обожанием посмотрела на свой венок, - Наверное, по профессии вы… делаете что-то скучное.
- Поверьте мне, это не так, - засмеялся А., - Я художник.
- Вы не выглядите как художник.
- Как я должен выглядеть?
- Понятия не имею, я никогда не встречала настоящих художников. Только фальшивых.
- Большинство из тех, что прославились в истории, обладали самой обычной внешностью и скромно одевались. За редким исключением.
- Мне всегда нравились исключения из правил, - томно сказала девушка и поднялась со ступенек.
Ему стало печально, что она уходит, и он спросил на прощание:
- Кому же достанется этот венок? Вашему театральному режиссеру?
- Нет, ему точно не достанется, - ответила она, - Мы потому и поссорились сегодня после премьеры - я отказалась отдать его ему. Скорее всего, я никому его не отдам.
Она улыбнулась весело, взглянув на А., и в ее загримированном лице он вдруг увидел поразительную страшную красоту. Он не успел опомниться, как она уже кричала ему, убегая, из толпы:
- Goodnight! В жизни я выгляжу совсем по-другому! Вы никогда не узнаете меня!..
Женщины - загадочные существа, - подумал он и медленно пошел в сторону дома по Бликер стрит. Проходя мимо одного переполненного бара, он услышал песню Talking Heads, которая очень ему понравилась, в припеве звучали слова:
- And I get wild!.. Wising up!..
По дороге в ночном дели он купил десять красных роз, десять белых и десять розовых, а также три стеклянные вазы. Вазы были плохие - дешевые, из мутного стекла, некрасивой формы. Он положил себе завтра же отправиться на поиски красивых ваз. Эти цветы я даже не буду рисовать, - решил А., - просто поставлю вокруг себя для вдохновения.
Вернувшись домой, он включил услышанную песню и поставил ее повторяться. Он подрезал розы и украсил ими квартиру. Розовые унес в спальню. Уже начинался рассвет. Он выпил еще треть стакана виски и лег спать.
Утром ему позвонила Кристина. Она разбудила его и неуверенным голосом сказала, что отказывается от портрета.
- What can I say? - ответил А. и решил не спрашивать, почему.
- Не пойми меня неправильно… Но я не чувствую желания… я хочу сказать, такого желания, чтобы осуществить эту… великую… идею. Чем больше я думала об этом, тем сильнее боялась. Это только между нами, конечно! Если ты перескажешь кому-нибудь наш разговор, я несколькими телефонными звонками разрушу твою карьеру на Манхэттене! - на этих словах она громко засмеялась, и ему послышались истерические ноты.
- Мне бы не хотелось ни от кого зависеть ни в этом городе, ни в каком-либо другом, - честно признался А.
- Но я знаю, что Лилия платит за твою квартиру, за твои кисти и краски, - за все! Мой дорогой, я нисколько не хочу обидеть тебя тем, что говорю, но в New York City все зависит от нескольких людей, которые управляют арт-сообществом. Несколько женщин, которые решают, кому суждено выставляться в МoMA или Метрополитене, а кому нет. К примеру, та женщина, что была на твоей выставке в моей галерее. Ты наверняка забыл ее имя. Она из МoMA. И она сказала, что ты слишком много о себе думаешь. Может, это хорошо, потому что это все равно внимание. Но пока ты должен… войти в моду! Понимаешь?
Она сделала паузу, ожидая какого-либо ответа.
- Никто из твоих гостей не захотел заказать у меня портрет? - спросил он.
- Боюсь, что нет… Ты просто напугал их всех! Своей прямотой, этим нежеланием соответствовать тем принципам, по которым мы живем!
- Думаю, я не понимаю, о чем идет речь. У меня, действительно, иные культурные предпосылки, но мне кажется, что дело вовсе не в том, что я русский художник.
Он хотел прибавить, что проблема заключается в том, что он художник, но не стал этого делать.
- Поверь мне, я встречала людей постранней тебя, но, правда, ты меня удивляешь… И что ты хотел сказать вчера про Ван Гога и не сказал? Я точно видела, что у тебя была мысль, но ты решил ее не озвучивать.
- В картинах Ван Гога люди видят свои болезни, именно поэтому его живопись так популярна. Я не знаю, каким образом это притягивает так многих, эта манера…
- Манера письма? - серьезным голосом спросила Кристина.
- В том числе, но я однажды подумал о том, почему он почти одновременно с Клодом Моне пишет подсолнухи… Он же не знал, что в это время Моне тоже пишет подсолнухи.
- Подсолнухи в японской вазе. Я обожаю эту картину. Только Моне написал свои подсолнухе раньше на несколько лет...
- Правда? Возможно. Но не в этом дело. Если сравнить подсолнухи Моне и подсолнухи Ван Гога, то подсолнухи Ван Гога…
- Известнее. Я поняла твою идею. Но все же…
- Я бы еще добавил, - перебил ее А., - что они объективно лучше. И мне кажется не случайным, что он выбрал точно такой сюжет! Он узнал, что повторил идею Моне, когда уже написал свои подсолнухи - Гоген видел их в Париже и рассказал ему. Таким образом, он не имел информации об этом прежде. Но как-то он почувствовал. Находясь в Арле, он хорошо понимал, что Клод Моне сейчас находится в расцвете творческих сил. Создает вещи совершенно новые. Достаточно лишь вспомнить Камиллу в кимоно…
- Это очень красивая картина, - сказала Кристина уже совсем другим голосом, в котором была какая-то тайная тоска, почти забытая мечта.
- Я думаю, что он отчаянно стремился превзойти своего соперника - до того, что с ума сходил!
- Возможно, это правда, и люди видят свои душевные пороки в картинах Ван Гога. Говорят, что каждый в юности мечтает стать художником, поэтом, актером или музыкантом. Главное - стать лучше других. Тайная мечта… Но я, к примеру, всю свою жизненную энергию тратила на отношения, это всегда меня так увлекало, что не было времени писать картины.
- Хотел бы я быть на твоем месте, - сказал А.
К его удивлению, Кристина после этих слов пообещала ему прислать в начале осени каких-нибудь покупателей, затем попросила прощения, назвала его опять “мой дорогой” и сказала, что странно себя сегодня чувствует.
Ей вдруг стало казаться, что он больше никогда не появится на ее вечеринках, найдет другую галерею и прославится без ее помощи. В то утро она твердо решила уговорить хоть нескольких знакомых купить у него картину или заказать портрет. Но уже через час она передумала, и даже решила вычеркнуть из жизни, но позже вновь раскаялась, затем решила пока не думать о нем.
Это было туманное утро, А. вышел из дома, чтобы купить кофе, закурил сигарету, и его тоже охватило странное чувство.
Было так сладко понимать, что не нужно возвращаться в Россию, и нравилось думать о том, что вскоре ему удастся найти кого-то, кто будет покупать у него картины за большие деньги. Внезапно он вспомнил, что ночью ему снился сельдерей: свежайшие зеленые листья лежали на прилавке, он осматривал их с каким-то наслаждением. Он закурил еще одну сигарету и решил погулять по городу, а затем позавтракать в дайнере пэнкейками с кленовым сиропом.
В тумане Нью-Йорк казался совершенно другим. С детства его волновал туман. Он шел, разглядывая все вокруг, восторгаясь мысленно тем, как красиво туман окутывает цветущие деревья. Он выкурил еще две сигареты, гуляя в произвольном направлении, зашел в дайнер на перекрестке.
Второй за утро кофе был удивительно вкусным, и блины горячими, а кленового сиропа к ним давали много. Какая прекрасная жизнь, - думал он, - и действительно можно так жить, покупать много цветов и красивых вещей, гулять по невероятной красоты городу, смотреть на то, как небоскребы скрыты в тумане, и не думать ни о чем, что причиняло бы страдание, оставить только то, что приносило бы радость жизни.
На улице шел теплый мелкий дождь, туман лишь немного рассеялся, он закурил сигарету и некоторое время стоял у дайнера, наблюдая за проходящими людьми, затем двинулся дальше - вниз по авеню, потом повернул на восток. Он разглядывал витрины, и внезапно осознал, что проходит мимо хозяйственного магазина и видит множество разных форм и размеров стеклянных ваз. Не веря своей удаче, он зашел внутрь и провел целых полчаса, разглядывая и выбирая вазы, которых в магазине оказалось немыслимое количество. В этот раз он решил купить четыре, но непременно вернуться и взять еще. Кроме того, он купил бокалы и стаканы из синего и розового стекла и ярко-красную скатерть. Домой он доехал на такси.
На обед он отправился в полюбившийся мексиканский ресторан, затем зашел домой, взял картину с белым таунхаусом и, печально опустив голову, направился к Томасу Райту. Того не было дома, дверь открыла латиноамериканская служанка лет сорока с выразительными страстными чертами лица. Она пригласила А. зайти, он оставил картину и сразу покинул белый таунхаус, раздумывая над тем, что эта женщина, должно быть, еще и влюблена трагически в этого Томаса, а он этим наслаждается.
Вечер А. провел за работой над незаконченным натюрмортом с желтыми розами. Он взял в него золотые запонки, и еще положил на стол одну розовую розу. Фоном картины он сделал зеленоватого цвета рокайльную дымку, над ней предстояло еще поработать в другой раз. Он сходил в магазин, зашел в ресторан за гамбургером с картошкой, съел его дома на террасе и заснул вскоре после полуночи.
Утром он отправился в банк, а затем в мидтаун, взяв с собой угольный карандаш и блокнот. Яркое солнце освещало город, мокрый от шедшего всю ночь дождя.
Он рисовал небоскребы, наблюдал за толпами на перекрестках, состоявшими из офисных работников обоих полов в сияющих белых рубашках, в благоухающих химчисткой строгих костюмах. Уже беспощадно палило солнце. К часу дня мидтаун раскалился до совершенно адского состояния, и наш герой отправился второй раз завтракать, он выбрал ресторан европейской кухни с огромными окнами на улицу. Там было очень холодно и почти пусто, в ожидании своего салата А. нарисовал пустой зал со множеством покрытых белоснежными скатертями и сервированных по-французски квадратных столиков и Нью-Йорк за окнами. Играла песня Принца Kiss.
Затем он нарисовал официантку - девушка стояла у колонны совершенно неподвижно, и ему виден был профиль ее лица. Салат ему принесла другая официантка - высокая и черная, в зеленом платье с глубоким декольте - и ослепительно улыбнулась. А. заказал у нее мохито, и коктейль принесла ему та, которую он нарисовал, и тоже с широкой фальшивой улыбкой, и ее лицо перестало казаться художнику красивым. Тогда он вспомнил ту девушку в почти прозрачном платье, которую он видел на крыше небоскреба, и в его памяти ярко и отчетливо возникло ее лицо.
Художник задумался. После того, как он покинул Академию, А. устремился писать городские пейзажи. Он помнил, как много размышлял тогда о выборе сюжета: о том, что великие живописцы часто брали один и тот же сюжет для своих картин, раз за разом изображая завтрак с серебряной посудой, или один и тот же сюрреалистический город, или же они устремляли свой взгляд на людей и занимались почти исключительно портретами. И А. рассуждал о том, что человек - венец природы, потому и этот жанр выше остальных. И сложнее, и может содержать в себе еще и пейзаж, и натюрморт. Но А. стал писать пейзажи. Ему искренне хотелось заставить себя работать пока исключительно над натюрмортами, но он только вырвался из рук строгих деспотичных преподавателей и невский ветер тянул на улицу неодолимо.
Ему тогда было только двадцать лет, и он стремился никогда не думать о будущем, не думать о деньгах и не думать о женщинах. Жить только искусством. Время от времени он отправлялся в путешествие. Но в путешествиях по Европе лишь иногда брался за карандаш и рисовал какую-нибудь башню, древний собор или просто пустынную улицу в окне отеля. Он съездил в Италию, в Испанию и совершил небольшое путешествие по Индии вместе с одной из своих подруг. В Россию он вернулся уже без нее. С этой девушки он тоже делал рисунки, но как модель она была невыносимо капризной, и он не стал даже начинать портрет маслом на холсте. Он написал официантку и подарил ей картину, потом еще нескольких местных жителей и тоже подарил им работы.
Вернувшись в Питер, он начал писать на черном грунте. Ему было уже двадцать три.
Он хотел быть именно портретистом, но он не видел той совершенной красоты в лицах окружающих, которую встречал на полотнах Ван Дейка, или Брюллова, или Модильяни, или других великих портретистов, которых он так любил.
Он видел красоту города. Часами он гулял по его улицам и делал эскизы. В Питере много бездомных, особенно в историческом центре, и А. начал замечать их все чаще. Он стал наблюдать за ними, иногда говорить, а потом написал портрет одного из них. Картину он сделал в технике старых мастеров, как этого требовала бы от него Академия. После чего он отнес на помойку все свои прежние картины маслом. Вскоре он писал уже только портреты. Он писал с натуры, а потом продолжал работу уже в одиночестве.
И в его работах появился синий цвет. Потом появилась Лиза.
Когда она увидела эти портреты (их было девять: попрошайка, бездомный, уличный скрипач, продавец никому не нужных книг, городской сумасшедший в нелепом костюме, нищий мальчик, цыганка, еще сумасшедший, нищий старик), то и он взглянул на свои картины, как ему показалось тогда, впервые. Такого еще не бывало с ним раньше. Он увидел все несовершенства своих работ и подумал о том, что выбранный путь - какое-то ужасное безумие.
Но, напротив, как по волшебству, с того момента вслед за Лизой все люди стали восторгаться его портретами. Будто сговорились. Его первая выставка состоялась как раз вскоре после ее неожиданной смерти.
Особенно трепетали люди при взгляде на портрет этой девушки, и все хвалили, восхищались этой прекрасной, которая умерла слишком молодой.
После выставки он написал дом, в котором она жила, и мост, по которому она ходила, написал портреты ее отца и матери. Была осень, и А. рисовал пустынные парки, пытаясь раз за разом выразить одно и то же чувство. Он писал синие осенние небеса. Как только выпал снег, он взялся за осенний пейзаж, основываясь на одном из тех этюдов, которые сделал в середине октября в Михайловском Саду.
Потом он поехал вместе с Лилей, ее мужем и детьми на юг Франции. А. думал, что захочет там от них избавиться, но понял, что лучше иметь рядом хоть кого-то, и прожил на вилле, которую они арендовали, целых три месяца. Его окружала роскошная природа средиземноморья, легендарная, мифическая, воспетая столькими художниками прошлого, и эти пейзажи с бесконечно-голубыми небесами казались А. слишком знакомыми. Увлеченно он писал тогда картины на заказ - отдыхающих русских, знакомых Лили, и не сделал ни одного пейзажа. Его вторая выставка была обширной и шикарной. Затем последовала третья, и четвертая, и казалось, что жизнь требует лишь одного - писать портреты.
И он писал потерявших молодость мужчин и женщин. Детей, живущих богато и безбедно. В его портретах темные краски по-прежнему преобладали над всеми остальными. Затем появилась Юлия. И все же она не изменила ни образа его жизни, ни стиля работы.
А. продолжал жить замкнуто и одиноко, делал множество этюдов, блуждая по городу, на основе некоторых потом создавал картины. Редкие пейзажи, пустынные пейзажи безлюдного казавшегося заброшенным Питера всегда под голубым небом не пользовались большим спросом, в отличие от портретов.
Вместе с Лилей он посетил Лондон и Париж. Летом подолгу гостил у родителей Лизы в их загородном доме на берегу Финского залива. Целыми днями гулял по взморью, делая зарисовки.
Весну прошлого года он в одиночестве провел в их доме на берегу, полюбил рисовать туман и сделал серию больших пейзажей, это было вскоре после того, как его бросила Юлия. Летом - еще серию работ, изображающих природу и дома местных жителей. Последней, в самом конце августа, он написал картину Железнодорожный переезд.
Рассказывая о них Томасу, он жалел, что пришлось расстаться ними. Жаль было ему и картины с белым таунхаусом. Если бы иметь все перед глазами!.. - говорил он себе часто, воображая, как мог бы увидеть в любой момент любую свою работу и проследить путь.
В конце лета он получил от Лили известие о том, что вскоре, возможно, удастся устроить его персональную выставку в Нью-Йорке. Было решено никому картины сейчас не продавать, а писать с прицелом на манхэттенскую публику. Тогда идею ему подала Юлия. В одном письме она спросила, почему бы не сделать несколько пейзажей в парке-дендрарии Ботанического Сада. “Там есть розарий и пионарий, - писала она, - А в дальней части круглые пруды, заросшие кувшинками.”
Никогда прежде А. не бывал там, и был поражен красотой этого большого пустынного в будние дни парка. Он приезжал почти каждый день, но не всегда брал с собой этюдник. Потом наступил ноябрь, и он выбрал несколько лучших этюдов и сделал серию пейзажей той дальней части парка, где он так полюбил проводить время в полном одиночестве.
Юлия была опечалена, что он не написал розы. Но А. не чувствовал тогда желания рисовать их. Зимой он сделал два детских портрета на заказ и твердо решил, что в роли портретиста ему быть проще, чем создавать те сложные составные пейзажи, над которыми он часто работал по ночам при искусственном освещении, и в них другие, казалось, не видели себя, оставались безучастными к той обыденной красоте, которую А. ценил более всего.
Быть только пейзажистом? Должен ли я сделать выбор между пейзажем и портретом? - думал он сейчас, - Никто из гостей Кристины не захотел заказать у меня портрет, и даже она в итоге отказалась. Лиля, должно быть, очень рассчитывала на это знакомство. Здесь, в Нью-Йорке, все так дорого, что в ближайшее время и мечтать нельзя о хорошей мастерской в даунтауне. При этом она мне все же необходима. Но если писать по два, три пейзажа алла прима в день, как это делал Ван Гог… И какой бы вид Манхэттена я ни выбрал, его все равно кто-нибудь купит, потому что это Манхэттен. Он взглянул в окно - там раскаленные каменные дома сверкали в ярком солнце, по широкой авеню несся шумный поток из желтых машин, и небо над перекрестком было ярко-голубым. Он перевел взгляд на черную официантку, которая с готовностью ожидала от него знака, чтобы подать счет, после чего расплатился, и, не дожидаясь значительной сдачи, вышел на улицу.
После ледяного воздуха ресторана жар Манхэттена казался невыносимым. А. с тоской наслаждения подумал о тихом тенистом Гринвиче, но все же отправился гулять по центру острова дальше - ему пришла мысль пройти по пятой авеню.
Ему хотелось взглянуть на тот легендарный отрезок главной нью-йоркской улицы, где расположены представительства знаменитых брендов, и он собирался пройти по ней до Центрального Парка и, укрывшись там от жары на берегу пруда в его юго-восточной части, взглянуть на оставшийся позади устремленный в небо многобашенный сверкающий солнцем мидтаун. Но путь к Парку оказался ужасно долгим и мучительным: по пятой авеню в обе стороны шли толпы разнообразных, на взгляд художника совершенно не местных людей, в том числе и небогато одетых, очень много женщин среднего и пожилого возраста, туристы, туристы, туристы всех возрастов и национальностей, ужасная жара, запах горелых сосисок, очереди у лотков с водой и хот-догами. Отстояв такую очередь, А. решил зайти куда-нибудь, в какой-нибудь магазин, и провести там какое-то время в холоде и без людей, а если что-то понравится, то купить. Он вспомнил про чек, который обналичил сегодня утром.
А. прошел еще немного по пятой авеню, не спеша, с сигаретой, и когда она кончилась, зашел в первый попавшийся бутик под вывеской известного дорогого бренда.
Как и предполагал герой, там было пусто и холодно, свет приглушенный, в высоких зеркалах отражались темные полы и демонстрируемая мужская одежда преимущественно черного цвета. В окнах был сад - там среди влажной зелени цвела сирень. Его с улыбкой приветствовали двое молодых мужчин в черном со сложными и экстравагантными стрижками.
Самозабвенно А. выбирал себе рубашки. Он выбрал две белые, одну бледно-бледно голубую, светло-серую и молочно-кофейную, и еще две белого цвета майки с трикотажной каймой по краям рукавов и вдоль выреза. Вдруг зазвонил телефон.
- Здравствуй, А., - услышал он голос Джулиано, - Как тебе на Манхэттене?
- Очень хорошо, - ответил А., при этом улыбаясь, так как его развеселил этот вопрос.
- Что делаешь? - меланхолично прозвучал голос.
А. улыбнулся шире и ответил:
- Покупаю рубашки.
- Серьезно? Ты прямо как Клод Моне! - воскликнул Джулиано весело, - Он тратил все деньги на кружевные рубашки, знаешь?
- Я слышал, что он выглядел как богатый человек в те времена, когда жил очень бедно, - вспомнил А. - И он жене покупал дорогие платья.
- Да, конечно, он был далеко не так беден, как Модильяни, - вздохнул Джулиано, - Но Модильяни… когда его дядя еще присылал ему деньги на жизнь… он тоже покупал вещи, которые не мог себе позволить. По крайней мере, обычный человек на его месте не стал бы тратить столько денег на одежду!...
Он рассмеялся и прибавил:
- Скажи мне, помимо красивой одежды… как тебе нравится на Манхэттене? Или ты в одиночестве скучаешь? Я очень удивлен тем, что ты не позвонил мне с какой-нибудь просьбой за это время. Тебе действительно ничего не нужно? Совсем ничего? - спросил он немного обиженно.
- Что я могу от тебя получить? - рассмеялся А., слушавший с интересом.
- Everything! Everything! - уверенно сказал он, - К примеру… клубную карту фитнес-центра - с бассейном на крыше.
- Это очень заманчиво, я согласен.
- Можешь обращаться ко мне по любому поводу, даже самому незначительному. Но в действительности... я прекрасно знаю, от чего бы ты не отказался. Я дам твой номер телефона человеку, который будет приносить тебе любые наркотики…
- Это прекрасно, - сказал А., - Я как раз хотел попросить тебя об этом.
- Это такая мелочь, - весело ответил Джулиано, - Считай, что мы друзья. Мне действительно понравились твои картины, особенно одна… Честное слово, я позавидовал. Знаешь, мне всегда нравились люди с талантом. Как ты понимаешь, здесь, в Нью Йорк Сити, множество людей, которые занимаются искусством профессионально, и кажется, что я знаю каждого из тех, которые… ну хоть что-нибудь стоят. Так если тебе все же станет скучно… Я ведь праздную каждую ночь, и ты можешь присоединиться.
А. очень ждал этого приглашения и ответил, что будет рад встретиться этим же вечером, и рассказал о том, что снял квартиру в Гринвич-Виллидже. Джулиано с серьезностью одобрил его выбор, и они попрощались.
Герой заплатил за свои покупки, их цена незначительно превысили стоимость картины с белым таунхаусом, и ему вспомнились слова Модильяни о том, что по-настоящему принадлежат тебе только те деньги, которые ты потратил. Выйдя на улицу, он закурил сигарету и стал ловить такси.
Жара уже не была для него мучительной, а когда он оказался на заднем сидении такси, то полностью открыл окно и, продолжая курить, долго ехал вниз по пятой авеню в плотном потоке сверкающих на солнце желтых и черных машин. Наконец, после пылающей и наполненной толпами широкой центральной улицы, такси свернуло вправо и словно райское виденье мимо стали проплывать зеленые лужайки, стройные деревья и разноцветные домики. Но неужели - я мог бы прожить здесь целую жизнь, - подумал А.
Снова зазвонил телефон - звонила Лиля. Он говорил с ней, пока не оказался дома, а в конце, когда он уже налил себе воды из крана и вышел на террасу, она сказала ему:
- У нас тут хоть весна началась наконец-то. Думали, уже не начнется. Представляешь, я вернулась когда - снег лежит… Я глазам своим не поверила. Грязный старый снег на набережной. И река даже не начинала таять, холод страшный. И это конец апреля.
- Но все же пришла весна? - мрачно спросил художник.
- За один день. Сразу жара. А потом опять холод.
- Ветер с севера? - предположил А. тихим и печальным голосом.
- Да, с северо-запада, этот ужасный ветер, - устало подтвердила Лиля, и прибавила деловито, - Нужно ехать куда-то отдыхать.
Закончив разговор, он с тоской оглядел свой зеленый дворик, представляя, как тревожно выглядит сейчас вода в Фонтанке, рябь на серой воде, вспоминая ледяное дыхание ветра и строчку “задувает сквозь окна, закрытые плотно”, а потом, усилием отказавшись от этих воспоминаний, отправился в душ, а после - обедать в ресторан японской кухни, расположенный в нескольких минутах ходьбы прогулочным шагом в тени деревьев по совсем безлюдной в этот знойный час деревне.
В ресторане он разглядывал девушку за соседним столиком. У нее были белокурые волосы ниже плеч. Идеальной формы ногти, покрытые ярко-красным лаком. Он не видел ее лица, и она сидела вместе с молодым белым мужчиной, который ей увлеченно рассказывал о каком-то фильме, она вдруг засмеялась, и смех ее прозвучал чудовищно, и А. перестал обращать на нее внимание. По дороге домой ему позвонил дилер от Джулиано и пообещал вскоре зайти.
Вернувшись в свою квартиру, в которой перед уходом закрыл все окна и включил кондиционер, он почувствовал наслаждение. Малиновые шторы светились солнцем. А. прошел в спальню, где было еще холоднее, и лег на свою высокую мягкую большую постель. Он медленно и лениво снял с себя кеды и бросил их в угол, затем стянул хлопковые брюки и майку и тоже бросил на пол, завернулся в покрывало и, глядя на светящиеся шторы, вскоре крепко заснул.
Он открыл глаза на закате. Шторы уже потускнели. Монотонный треск кондиционера. Он видел лицо Лизы - ему приснился сон, в котором он близко и ясно увидел ее лицо, обрамленное длинными золотыми волосами, и она произнесла, глядя на него глазами цвета неба:
- Майский цветок…
Встав с постели, он выключил кондиционер и открыл сначала одно, а потом и второе окно - над городом сгущались синие тучи, жаркое дыхание Манхэттена проникло в холодную комнату.
Но буря долго не начиналась. А. наблюдал с террасы за движением темных облаков, за тем, как на ветру гнулись ветки деревьев и трепетали молодые листья. Потом все стихло и вертикальный тропический ливень обрушился с неба, а через несколько минут полностью иссяк, оставив после себя сильные запахи мокрых деревьев. Потом в дверь позвонили - пришел абсолютно мокрый дилер по имени Силки, чернокожий, на вид лет двадцати пяти, и принес ему унцию травы сорта “джуси”. С ним пришлось говорить некоторое время, отвечать на вопросы, смеяться, отказываться от приобретения других наркотиков, но в целом А. был даже рад тому, что они вместе покурили и болтливый глупый Силки был его гостем целых полчаса.
Он чувствовал себя совершенно изолированным от внешнего мира. Вдруг раздался звонок телефона.
- Доброй ночи, мой мальчик, - сказал Джулиано.
- О, Джулиано, если бы ты знал, как я рад тебя слышать! - воскликнул А. - На самом деле, на Манхэттене я чувствую себя еще более одиноко, чем в России…
- Я думал, ты зайдешь, - ответил он невозмутимо, - Ты ведь не забыл, как выглядит мой дом…
- Лучший дом у Парка…
- Дормен тебя уже знает, и поскорее. Я здесь пытаюсь веселиться, но пока ужасно скучно. Надеюсь, твое появление что-то изменит. И, пожалуйста, оденься в черное…
А. удивился такому пожеланию. Он надел черные джинсы и черную рубашку из плотного хлопка, к ним он добавил черные конверсы, взял ключи, телефон и кошелек и, выйдя на улицу, сразу закурил сигарету. Воздух был таким свежим, вкусным, манящим отправиться в путешествие. До Вашингтон Сквер Парка он добрался так быстро, что удивился, и подумал: этот город уже не кажется мне чужим. Все окна на этаже Джулиано сияли золотым светом. Небо было темно-фиолетовым. У крыльца цветущие кусты миндаля, и по сторонам от мраморных ступеней сидели львы и смотрели вдаль.
Швейцар поклонился герою и распахнул перед ним дверь. А. поднялся на лифте на этаж Джулиано и позвонил в звонок, через некоторое время открыла девушка в коротком черном платье азиатской внешности с длинными волосами, она надменно взглянула на него. Он улыбнулся, а девушка сделала жест, приглашающий войти, и молча повела в гостиную и направо в столовую, откуда слышался женский голос, который оправдывался, и голос хозяина лофта:
- Да ты в жизни этого не делала! Ты ни на что не способна, кроме как разглядывать свое отражение в зеркале! Скажи правду - ты ведь именно этим занимаешься большую часть времени!
- Я рассматриваю фотографии, которые ты сделал, - отвечала несчастная, не обратив внимания на появление А., - Это правда, Джулиано! Они лучше, чем лицо, которое я вижу в зеркале…
- Ты думаешь, я не знаю этого? - зло сказал Джулиано и отвернулся от нее, обратив свой взгляд на вошедшего, - Они пытались приготовить борщ для тебя.
И правда, с кухни шел запах вареной свеклы и виден был стол, заваленный разной зеленью и овощами, в арке показалась Йолин и мелькнули еще две девушки. Джулиано сидел на столе в столовой, одетый в коричневую бархатную кофту простого кроя и темно-бордовые шелковые узкие брюки, он сидел, положив ногу на ногу, и сверкали крупные разноцветные стразы на каблуках его черных туфель, а перед ним стояла провинившаяся блондинка в цветных леггинсах и белой блузке, за столом сидели еще две девушки.
Квадратная столовая с красно-золотыми шторами на окнах соединяла между собой белоснежную гостиную и другую комнату, похожую на гостиную, но меньшую по размерам, а темные двери следующего зала были закрыты; столовая обставлена массивной мебелью, пол выложен красной и зеленой плиткой в шахматном порядке, в шкафах сверкал фарфор и хрусталь, ручки на дверцах были бронзовыми, стулья, обитые желтым шелком, с резными подлокотниками, на мраморной столешнице - мускатные розы в голубой делфтской вазе, покрытый позолотой серебряный поднос с кокаином, такой же подсвечник на семь свечей, фарфоровое с платиновой окантовкой большое круглое блюдо с яблоками, грушами и разноцветным виноградом, блюдо овальной формы со множеством разнообразных орехов, фарфоровая тарелка с сырами и вареньями в розетках, невероятной красоты старинные стеклянные бокалы из молочного стекла с рельефными рисунками и позолотой, и в стороне стояли составленные тарелки и лежало столовое серебро. Джулиано спрыгнул со стола и, направляясь к герою, сказал:
- Она утверждает, что русская, что ее покойная бабка родилась в Российской Империи, что перед смертью она научила ее готовить борщ. Пойдем, оставим их здесь.
Пройдя следом за ним в другую комнату, А. понял, что она совсем не похожа на белую гостиную: она имела вытянутую прямоугольную форму, здесь тоже мебель была белоснежной и пол из темного дерева, но стилистически она больше напоминала предыдущую комнату - здесь стояли шкафы с посудой (А. успел заметить делфтский, а также китайский фарфор и всевозможные стеклянные и хрустальные бокалы). Джулиано открыл дверь следующей, и А. ступил в комнату, где не было никакой другой мебели, кроме шкафов с посудой и одного большого старинного дивана из позолоченного дерева с розовой выцветшей обивкой, а рядом на стене висел огромный темный гобелен, комната была освещена только одной небольшой зеленоватой хрустальной люстрой, остальные тускло мерцали в полутьме, но этого было достаточно, чтобы увидеть за стеклами шкафов древнегреческие чаши и сосуды разных форм и сверкавшее холодно во мраке старинное серебро. Двери следующего зала были открыты и там пылали бронзовые листья и стебли хрустальных люстр, освещая чудесный наборный паркет из множества пород деревьев. Старинная мебель, на стенах - большие пейзажи. Французская живопись, - подумал А. и уточнил:
- Барбизонская школа?
- Да, - подтвердил Джулиано.
- Лес Фонтенбло… Всегда мечтал побывать в этом лесу.
- Пойдем дальше, в следующей комнате - импрессионисты.
- Я не сразу понял, что попал в дом коллекционера… - с задумчивой улыбкой проговорил А.
Джулиано ничего не ответил. В другом зале, обставленном современной мебелью ярких цветов, стены были белыми, и в шахматном порядке на стенах висели картины Сера, Дега, Моне, Ренуара, Руссо, Ван Гога и Марке.
- Небольшая подборка… - сказал Джулиано.
- Боже мой! - по-русски воскликнул художник, глядя на мертвых фазанов Моне.
- Никогда не видел? - с усмешкой произнес хозяин дома, - Его горы? Тоже никогда? Пойдем, ты ведь не в музее.
- Какая простота… - сказал А., проходя мимо Пейзажа с фабричной трубой Руссо, затем взглянул на заснеженный мост Марке, обвел глазами все пространство комнаты и взгляд его остановился на абрикосовых деревьях Ван Гога.
- Она разрушается, - голос Джулиано прозвучал холодно, без печали.
- Да, я об этом слышал: через триста лет его картины изменятся настолько, что это будет уже не Ван Гог.
- Неверная техника… - сказал Джулиано, остановившись в дверях, - Рисовал на ветру, хранил неподобающим образом, делал вид, что это лишь наброски к будущим великим работам.
- Как думаешь, он всерьез собирался?..
- О чем ты! Конечно, нет!
- Я не хочу об этом думать, - сказал А, закрыв глаза.
Затем он взглянул на Джулиано и увидел на его лице странную улыбку. Он прошел следом за ним в другую комнату, где было много цветов в расписных каменных вазах с позолоченными ручками, скульптур из мрамора, изысканной деревянной мебели, на стенах размещены несколько больших - в роскошных золоченых рамах - полотен, изображающих сельскую жизнь.
- Сядем здесь, - с этими словами Джулиано расположился в кресле и жестом предложил гостю сделать то же самое, он достал кокаин и сделал им по две дорожки на удивительной красоты резном столике.
- Как мне нравится, - сказал А., приняв свой кокаин, - смотреть на такой сюжет…
- Постоялый двор? Сразу ясно, что ты не зря терял время в этой жизни.
- Можно я закурю сигарету?
Джулиано одобрительно махнул рукой, а затем сказал, глядя на А. весело:
- Хочешь, я скажу тебе, что главное для художника? Сюжет.
- Все так просто? - улыбнулся А., затем печально задумался, опустив глаза.
- Ты не веришь в мое откровение? - говоря это, Джулиано повернул голову и посмотрел прямо в глаза нашему герою, - Не техника, не мастерство или что-либо другое. Выбор сюжета. То, что всегда отражено в названии работы.
- В эту секунду мне вспомнилась картина Гогена Nevermore, - тихо произнес А.
- Black on maroon, - с усмешкой сказал Джулиано и встал с кресла. - Прогуляемся по городу. Я хочу показать тебе нечто важное.
А. затушил сигарету в хрустальную пепельницу, еще раз окинул взглядом картины голландцев, ему вспомнилось вдруг, как в детстве он заявил матери, что будет рисовать исключительно животных, а она ответила, что таких художников называют словом “анималист”. О ней он вспоминал очень редко.
Он прошел вслед за Джулиано в предыдущую модернистскую комнату, затем в комнату, украшенную пейзажами Барбизонцев, затем в ту, где стояли шкафы с посудой и висела шпалера, изображающая единорога в дубовой роще. Джулиано откинул гобелен, за ним оказалась дверь, за дверью темный коридор.
Извилистый коридор был освещен неяркими лампами, их держали в руках позолоченные человеческие фигуры с крыльями. На стенах встречались зеркала в антикварных рамах, шпалеры, изображающие ветхозаветные истории, в одном месте стоял сундук, а над ним на стене висела пустая клетка. На полу - толстый ковер, делавший шаги неслышными.
- Я хочу сбежать от своих моделей, - сказал Джулиано, открывая очередную дверь.
За ней - светлая комната с большими французскими часами, на циферблате два календаря - обычный и лунный. Здесь стояли два мягких лимонного цвета кресла, пальма, фикус, шкафы, наполненный альбомами с репродукциями, на белом столе - ваза из зеленого стекла и в ней красные розы. А. понял, что они оказались в одной из тех комнат, анфиладу которых он видел из аванзала, когда входил в квартиру - ему запомнились эти красные розы в простом зеленом стекле. Теперь они миновали еще одну, где в кресле у пустого камина спала белая борзая. Услышав шаги Джулиано, она вздрогнула, но не открыла глаза. Они вошли в аванзал. Из столовой доносились женские голоса, которые о чем-то спорили. В холле с раздражением Джулиано произнес:
- Как она может опускаться до них! Когда я слышу, как Йолин говорит с ними об укладке волос или плохой музыке, я чувствую желание уничтожить что-нибудь прекрасное.
Выйдя на улицу, они закурили по сигарете и повернули в сторону Нью-Йоркского Университета, а затем прошли на территорию кампуса, мрачные здания которого напоминали о России.
- Я покажу тебе нечто стоящее!
Идти было недалеко. Огромная скульптура в манхэттенской ночи показалась древним изваянием. Возникло чувство, будто она была здесь еще прежде основания города. Джулиано остановился на расстоянии. Подойдя ближе, А. догадался, кто автор. Он обернулся и весело закричал:
- Это Пикассо!
Обойдя по кругу, вернулся на прежнюю точку. Затем он почувствовал головокружение, сел на траву и услышал из-за спины голос Джулиано:
- Если я скажу, что это и есть величайшая скульптура в истории человечества, ты со мной согласишься?
- Да, конечно, конечно!.. - самозабвенно прошептал художник.
- Важно знать, кто была та женщина, что послужила моделью… Некая Сильветт Дэвид, юная девушка. Жива до сих пор…
- Невозможно! - с горечью произнес А.
- Если бы ты видел, в какую жалкую старуху она превратилась.
- Лучше бы ты не говорил мне!..
- Еще немного, и ты заплачешь, мой мальчик!
А. поднялся с земли и вслед за Джулиано пошел обратно, через несколько шагов он оглянулся, потом еще раз, и еще раз, пока Бюст Сильветт не скрылся за деревьями. После той великой красоты, которую он увидел, университетские общежития выглядели так ужасно, что А. не выдержал и сказал:
- Словно они слепы, словно и не хотят видеть…
- Если говорите, что видите, то вина остается на вас, - слова Джулиано прозвучали и весело, и печально.
- Откуда это? - удивился А.
- Это из Евангелия, - с удовольствием пояснил итальянец. - На эту тему там есть еще такое: на суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы…
- Я никогда не забуду эту ночь, эту минуту, - сказал А.
- Завтра не вспомнишь.
Они вернулись в квартиру Джулиано, где девушки скорбно ели орехи, запивая их шампанским с кокаином.
- Где вы были? - спросила Йолин.
- Расскажи им.
- Не хочу.
- Пожалуйста! - послышалось сразу несколько голосов.
- Мы видели скульптуру из грубого серого камня… - ответил А., он сел за стол и замолчал на время, потом сказал, - Не важно, из чего она сделана. Я видел изображения из золота... Скульптуры из самого белого мрамора… И сделанные так искусно, что это похоже на волшебство. Но - та! - скульптура Пикассо лучше... лучше Микеланджело, лучше Кановы и Бартолини, лучше Родена!
- Better why? - спросила одна из девушек, блондинка в коротком платье из блесток синего цвета.
- Лучше, потому что… более ценная.
- Больше стоит? - уточнила она, с недоверием глядя на А. - Джулиано, это правда?
- Вы обращаетесь - ко мне! - за правдой? - улыбнулся он, окинув взглядом девушек, - Налейте нам шампанского. Мой друг считает, что она бесценна. Но, к сожалению, у всего есть своя цена.
- В таком случае, красота познается в сравнении? - печально спросил художник, взяв свой бокал.
- Все познается в сравнении, - устало ответил Джулиано, и добавил, - Тебе пора домой.
А. поднялся со стула, он чувствовал странную грусть, которая казалась беспричинной. Погода меняется, - подумал он.
Хозяин лофта тоже встал, чтобы проводить гостя.
- Знаешь, что нельзя купить за деньги? - вдруг весело спросил он.
- Душу?! - воскликнула темноволосая девушка в черном платье, у которой была красная роза в волосах.
- Какая глупость. За деньги не купишь удачу!
Он довел А. до двери и на прощание сказал:
- Летом в Нью-Йорке жара как в тропиках, рекомендую тебе носить кожаные шлепанцы. И повесь на шею шнурок с ключом от квартиры. Это обязательно нужно сделать. Тогда все будут знать, что ты один из нас, а туристы и прочие... все живущие за пределами острова, будут смотреть на тебя, как на бога, поверь мне.
- Нет, Джулиано. Это уж слишком. Зачем мне это? Ключ, действительно, будет привлекать слишком много внимания.
- Ты должен! Я тоже так хожу иногда. Это очень удобно, все мужчины так делают, когда выходят из дома ненадолго. Так ключ никогда не потеряется и им можно открывать дверь, не снимая шнурка с шеи.
Вернувшись домой, наш герой сделал себе виски со льдом, завернул косяк, включил музыку - The Verve, и первой заиграла Appalachian Springs:
- Does anybody know where we're really gonna go? I was wondering if we've got that real soul. You know the thing you cannot trade or ever own.
Было уже утро, когда он заснул и увидел Лизу. Она пересаживала фиалки в свежую землю, те самые, которые цвели на подоконнике в ее комнате. За стеклом привычная серо-голубая вода Фонтанки тускло искрилась на солнце. А. стоял рядом, чуть позади Лизы, и смотрел на рассыпанную на белом подоконнике сочную черную землю.
- Когда я умру, - сказала Лиза, - Я стану белым лебедем и буду жить в Летнем Саду. Так что ты в любой день, когда захочешь, сможешь зайти и посмотреть на меня.
Он очнулся, прислушался к треску кондиционера, затем встал, прогоняя видение, открыл шторы и вслух сказал:
- Мне нужна новая жизнь!
Ему вдруг стало страшно от этих слов, будто он потребовал что-то запретное, и вспомнилась фраза из раннего фильма Бергмана, который А. так и не досмотрел. Он открыл дневник, поставил дату и написал только эту фразу: “Кто вернет мне новую душу?”
День за днем в Нью-Йорке становилось все жарче, но наш герой этого не чувствовал. По совету Джулиано он купил себе кожаные шлепанцы, наслаждался жизнью на Манхэттене и радовался своей судьбе.