Продолжение второй главы "Прекрасная Анна"
По утрам пил чай на террасе, затем отправлялся куда-нибудь завтракать и пить кофе, затем делал один этюд города или гулял, высматривая сюжеты будущих картин, покупал что-нибудь, если ему нравилась эта вещь на витрине, обедал где-нибудь, часто спал на закате, а потом, в сумерках, отправлялся гулять один или встречался с Джулиано, и они вместе ели, смеялись, Джулиано рассказывал про Нью-Йорк, они много говорили о живописи. Это были настолько увлекательные разговоры, что наш герой не замечал течения времени. С каждой новой встречей он чувствовал, что все более увлечен этим человеком, который смотрел на мир так высокомерно, будто и вовсе не принадлежал к нему. Блуждая с ним по барам и клубам даунтауна, А. не обращал внимания на окружающих, поглощенный созерцанием своего друга и слушая каждое его слово. Иногда приходила ужасная мысль, что если бы не знакомство с ним, жизнь на Манхэттене была бы скучной. Возвращаясь домой на рассвете, А. часто еще долго в задумчивости сидел на террасе, окруженный белыми, рыжими и темно-коричневыми горшками с красными, сочно-розовыми, бледно-фиолетовыми и белыми цветами и цитрусовыми деревьями, а напротив зеленела увитая плющом кирпичная стена дома, и солнце освещало выложенный бледно-желтой плиткой пол его террасы, и пели птицы, из-за пределов дворика доносился все нараставший шум города, где толпы людей отчаянно, из последних сил соперничали за свое счастье и ключ от квартиры на этом чудесном сказочном острове.
Ему страшно нравилось, что житель Манхэттена может в любой момент поймать такси и поехать куда-угодно, и так же легко вернуться к себе домой, что в любое время суток можно заказать любую еду и напитки, что вещи можно отдать в прачечную, и через пару дней чистую, отглаженную одежду доставит прямо домой скромный мексиканец. Ему нравилось наблюдать за жизнью на улицах Нью-Йорка, где постоянно что-то происходит: кто-нибудь пишет граффити на стенах или украшает мозаикой фонарные столбы, или рисует мелом на асфальте тени от предметов, и в любом сквере, у каждого фонтана, на каждом людном перекрестке - музыканты.
Раз в неделю к нему заходил Силки с унцией травы. Два раза в неделю А. ходил плавать, и полюбил в шезлонге лежать у бассейна, разглядывая женщин в ярких купальниках.
Он выполнил требование повесить на шею шнурок с ключом от квартиры. И, в точности, как говорил Джулиано, когда люди видели маленький ключик на черном длинном шнурке, а с ним еще меньший - от двери в подъезд, то менялись в лице. Все дормэны, скромные несчастные дормэны в унизительной ужасно-яркой униформе, с полупоклоном теперь распахивали двери шикарных жилых домов и отелей перед А., когда он проходил мимо.
Еще Джулиано запретил ему говорить “улица Хьюстон”, объяснив, что Нью-Йоркцы говорят “Хаустон”, и подарил две пары черных винтажных очков, заявив, что они необходимы начинающей знаменитости.
И скоро А. понял, что и вправду оказался в их среде. Очень часто на улицах Гринвич-Виллиджа он встречал надменных женщин, чьи лица он видел в кино, а однажды, гуляя по Вест-Сайду, узнал в проезжавшем мимо велосипедисте Дэвида Бёрна, одним солнечным прекрасным утром, прогуливаясь по Ист-Виллиджу, заметил Майкла Стайпа, который сидел на открытой террасе ресторанчика на Сэйнт Маркс и разглядывал проходящих мимо.
Он стал хорошо ориентироваться на Манхэттене, особенно на своем Вест-Сайде, постепенно охладел к улицам Сохо, где всегда слишком много туристов, и проникся особенной любовью к окрестностям Томпкинса, около которого чуть было не поселился, если бы не вид на спортивную площадку.
Этой райончик, Ист-Виллидж, был очень похож на Гринвич, но не такой идеально-ухоженный, как открытка. Здесь было меньше белых, иногда встречались бедные пуэрториканцы (из-за близости к авеню Си) и черные (из-за близости к авеню Ди, за которой уже начинались неблагополучные районы вдоль пыльной набережной Ист-Ривер), бары и клубы были злачными, как нигде на Манхэттене, из каждого окна тянуло марихуаной. По ночам негде шагу ступить, а днем в будни он казался пустынным и тихим, ведь его жители встают очень поздно, а туристы слоняются прежде всего по Сэйнт Маркс и двум соседним улочкам, ведущим к Парку.
И было в Ист-Виллидже какое-то очарование, которого лишен весь остальной Манхэттен. Какая-то тайна, что-то мистическое, нечто запретное…
Как-то раз А. ненадолго заснул на закате дня, лежа на диване, и ему приснилось, как он идет по залитой солнцем улице, направляясь в Ист-Виллидж и чувствует, что там его кто-то ждет, кто-то ждет встречи с ним, он входит в какой-то сад сквозь увитые плющом ворота и видит предмет высотой с человека, покрытый темной тканью. Это скульптура, - подумал он, потянул за край и ткань упала, открыв взгляду плоское зеркало.
Он проснулся. Жара уже спала, но яркое солнце еще не скрылось за рекой Хадсон. А. надел льняные коричневые брюки, темно-красную рубашку, синие конверсы, повесил ключ на шею, взял деньги и айфон и спустился на улицу. Он направился в Ист-Виллидж. Это был вечер пятницы, на небе ни облака, теплый ветер с океана, толпы туристов, отовсюду музыка.
Он медленно шел по девятой улице, которая должна была привести его к Парку. Последний квартал был самым живописным: старые ветвистые деревья, деревянные узкие скамеечки, магазинчики одежды, ресторанчики, и сразу несколько хиромантов, лавка с травами и магазин магических предметов. В самом конце улицы, уже у Парка, по обе стороны от распахнутой настежь двери антикварного магазина стояло множество зеркал, и в белом эмалированном ведре - охапка белых роз.
Последнее солнце блестело в зеркалах, отражающих зелень Парка и молочно-белый дом напротив, на чьем фасаде изображен фулхауз на королях и тузах. Он задумал нарисовать это место.
А. перешел дорогу и вплотную приблизился к пышному Парку, источавшему сочные весенние ароматы, и оглянулся, чтобы увидеть девятую улицу с этого ракурса, и почувствовал, что находится в самом центре Ист-Виллиджа сейчас.
Парк был сосредоточением энергии, все входили в него, все гуляли вокруг него, по периметру Парка - бары и рестораны, все до одного переполнены.
Золотым было небо над улицей, тянущейся строго на запад. Но с зеленым оттенком скорых сумерек, уже ползущих из-за Парка. Множество ярких вывесок. Вдоль тротуаров деревья в бледно-желтом ореоле цветов.
Он пошел вдоль ограды. Соседний перекресток был ему уже знаком - здесь восьмая улица, названная Сэйнт Маркс в честь расположенной вблизи нее церкви, упиралась в Парк, как и девятая, но это был бесспорно самый оживленный перекресток в Ист-Виллидже, и здесь располагались сразу несколько заведений с открытыми террасами. Угловой дом был красного цвета с прямоугольной башней-пристройкой, чья форма напомнила художнику о башнях с часами, и он пожалел, что эта красная угловая башня не украшена ими. Но и без того перекресток выглядел волшебно, таинственно, удивительно-хорошо.
Внезапно внимание героя привлек человек, стоявший неподвижно на перекрестке у сочно-желтого японского ресторана, занимавшего первый этаж красного дома. Он был пестро одет, но особенно бросалась в глаза его прическа - грязно-белые дредлоки, свернутые в огромный красивый узел на голове. Он стоял в стороне от толпы у светофора и на приличном расстоянии от крыльца ресторана. И поглядывал то на верхушки деревьев в Парке, то прямо в глаза А.
Художник тут же направился прямо к нему, поддавшись желанию рассмотреть его внешность и, конечно, возникшему любопытству, но не знал совершенно, что же ему скажет. Но человек заговорил первым, стоило герою лишь приблизиться:
- У меня есть кое-что для тебя. Меня зовут Голди.
У него были закрученные в спирали фантастически-длинные бледно-желтые ногти на руках, его кожа была белой, как и дреды, а глаза очень темными, и А. вдруг понял, что он метис, смесь черного и белого, и что ему, наверное, немало лет, и что в его глазах какая-то мрачная загадка.
- Что? - спросил А., и тогда Голди протянул ему что-то, завернутое в бумагу.
А. развернул - это были грибы.
- Сегодня мне приснилась одна девушка и просила передать это тебе. Ты ведь русский, я прав?
- Какая девушка?!
- О... Она жила здесь когда-то, но уехала. Сначала мы думали, что она самая обычная девушка. Потом она исчезла, и с тех пор в Ист-Виллидже больше ничего не происходит. Ничего не происходит. Мы просто ждем, когда она вернется.
А. удивленно слушал, пытаясь понять скрытый смысл его слов, и спросил:
- Так значит, она жила в Ист-Виллидже?
- Да. Множество жизней. Там, у библиотеки, и в доме на девятой и Эй, и... в той квартире с видом на SixBC garden… Да, да... Помню, она говорила. Но потом она бросила нас и исчезла, и с тех пор здесь ничего не меняется и не происходит.
- Так кто она была? - спросил А., искренне желая это знать.
- Она дух, - ответил Голди, грустно вздохнув, направляя взгляд к вершинам деревьев в Парке.
- Дух Ист-Виллиджа? - уточнил А.
- Да, дух Ист-Виллиджа, - грустно повторил Голди.
- Но почему она просила передать мне?..
- Откуда я знаю? - обиженно пожал плечами Голди, высокомерно разглядывая проходящих мимо сплошным потоком людей, которые, увидев его, пугались и отводили глаза. - Она сказала, что на закате придет русский, который ищет разочарования, и ему я должен в этом помочь.
А. улыбнулся. Голди тоже слегка улыбнулся, и в мрачных и безразличных его глазах мелькнула печаль заката. Этот крайне необычный разговор шел между ними так спокойно и обыденно, и Голди был так невозмутим, и А. понимал, что перед ним человек, в чьих сумасшедших темных глазах кроется старая загадка о смысле жизни. Как будто прочтя его мысли, Голди сказал:
- Я так и не смог разгадать ее загадку, хоть думаю об этом уже целую вечность. Иногда мне кажется, что она просто смеялась над нами, и никакой разгадки нет.
Затем он прибавил:
- Если будешь проходить мимо, подходи поболтать со старым Голди, я стою здесь всегда, на углу Сэйнт Маркс и авеню Эй, запомни. Я стоял здесь еще в те времена, когда этот остров был сплошь зеленым, и Бродвей был индейской тропой. И с тебя восемьдесят долларов.
А. отдал ему деньги, осторожно пожал на прощание его руку с ужасными ногтями и направился в Парк.
Он планировал погулять по каким-нибудь еще не виданным улицам к юго-востоку от Томпкинса, где-нибудь поесть. Но не ощущал голода. Не чувствовал он ни жажды, ни желания закурить сигарету (хотя подумал об этом, но решил отложить), на нем была удобная одежда, идеальная для жаркого вечера на Манхэттене. И то, что он в одиночестве бродит по городу, его совсем не угнетало, и он не имел потребности заговорить с кем-либо. Ему хотелось лишь одного - видеть все красивое.
И Парк был прекрасен. Яркие цветы и душные ароматы, окутанные сумерками кустарники, тускнеющее небо, и вдруг среди сидевших на скамейках А. узнал ту самую девушку, которую видел на крыше небоскреба.
Она в одиночестве сидела на скамейке (и никто не сидел с нею рядом), ни на кого не обращая внимания, и казалась очень печальной. На ней были - белый в мелкий зеленый горошек короткий сарафан и коричневые шлепанцы, черные локоны собраны в хвост на затылке, рядом лежала темно-красная сетка с абрикосами.
А., не раздумывая ни секунды, неспешно опустился на скамейку рядом с ней и сказал:
- Ты ведь из России, ты русская?
Она удивленно, и, как показалось А., оскорбленно и враждебно посмотрела на него и после паузы ответила:
- Я из Днепропетровска.
- Ну, это ведь все равно что из России, я угадал…
- И что? - сказала девушка.
- Я тебя однажды уже видел, на вечеринке на крыше небоскреба, это было больше месяца назад... И сразу понял, что ты русская.
- Поздравляю, - сказала она в ответ все так же враждебно, - Ну и как ты догадался? Разве я так похожа на русскую?
- У всех русских есть что-то общее. Может быть, в жестах, в выражении лица... А ты, наверное, давно живешь на Манхэттене?
- Шесть лет, - ответила девушка.
- А как ты попала сюда?
- Как все, по work and travel, как еще?.. Мне было тогда... восемнадцать лет... Да, восемнадцать лет... - она сделала паузу, усмехнулась и продолжала, - И когда пришло время возвращаться, я решила остаться еще хотя бы ненадолго, у меня была возможность жить у подруги. И осталась навсегда. Все шесть лет здесь - ни разу туда не приезжала, у меня же виза просрочена. И с русскими мужчинами я давно не общалась, забавно так с тобой говорить на этом языке, все совсем не так звучит, и говорю совсем не так, как обычно... более... откровенно.
- Меня зовут А., - сказал он.
- Анна, - ответила она, и добавила, - Извини, у меня сегодня плохое настроение. Ты не обижайся, что я так с тобой говорю. Просто очень неприятный для меня день.
- Почему?
- Подруга уехала без меня в Хэмптонс. Я уже вещи собрала, а она уехала, пока я спала, представляешь? И оставила записку: извини, не могла никак тебя разбудить и уехала. Просто бред! Да она специально на цыпочках ходила, чтобы я не услышала, как она собирается. Как приятно по-русски говорить! Особенно когда ругаться хочется.
- Ты живешь вместе с подругой? - спросил А. - Здесь, в Ист-Виллидже?
- Да, - подтвердила она, вставая, и взяла в руки свою красную сетку, - И мне уже надо идти.
- Зачем? - быстро поднялся со скамейки и А. - У тебя ведь сорвались планы на выходные, пойдем где-нибудь поедим…
Она как-то странно, как-то скептически, с недоверием, но с удовольствием посмотрела на него и сказала:
- Ну, мне тогда нужно занести домой абрикосы и переодеться.
И они направились к ней домой. Пока они шли два блока по авеню Эй, он спросил ее, почему она выбрала жить именно в Ист-Виллидже, и Анна с недоброй иронией ответила, что только из-за того, что здесь дешевле, чем в других районах даунтауна. На это он сказал ей, что Ист-Виллидж нравится ему больше всех остальных, и что здесь всегда чувствуешь себя как в полусне, стоит только вступить на его территорию, и восприятие окружающего резко меняется. Тогда она спросила, где живет он сам, и А. ответил, что в Гринвич-Виллидже, и на это она ничего не сказала.
Они поднялись в ее квартирку, которая оказалось такой крошечной и тесной (да еще вся завалена одеждой), что А. не решился даже пройти в комнату, боясь уронить что-нибудь, и остался стоять у двери. Анна убрала одежду с единственного кресла и сказала, что можно сесть туда, а затем удалилась переодеваться в ванную.
А. сел в кресло и стал все рассматривать. Окна этой удивительно-маленькой студии выходили на авеню Эй, и оттуда слышались веселые крики людей, которые уже начинали отмечать надвигающуюся ночь, на стене висела большая фотография Одри Хэпберн (кадр из фильма Римские каникулы, где она в тиаре и в ожерелье), из мебели в комнате была кровать (на которой лежало несколько платьев, валялся фен, огромная щетка для волос, гигантская туго набитая красная косметичка и флакон с духами), у противоположной стены узкий диван, обтянутый белой кожей, обтертый по углам, заваленный одеждой (как будто кто-то вывалил из дорожной сумки, валявшейся рядом на полу, все эти яркие тряпочки, а потом в них рылся, пытаясь что-то найти), между ними журнальный стол, на котором стояло три бокала со следами красного вина, пустая бутылка и тарелка с косточками и черенками от черешни, и кресло, в котором сидел А., несколько полок на стене, где лежали какие-то тетради, напоминавшие учебники по английскому, несколько тонких книжек, какие-то уродливые статуэтки, куча разноцветных бус, свисавших вниз гроздьями... Из встроенного в стену шкафа выглядывали коробки из-под обуви и, конечно, одежда, а на двери в ванную висела бледно-зеленая штука, которой А. не мог дать названия: она состояла из десятков карманов, из каждого выглядывала пара туфель или босоножек. На полу у окна стояла стеклянная ваза с почти увядшими красными розами, распространяя душный запах.
В этот момент позвонил Джулиано. Он сказал, что находится в компании, где слишком много женщин (на заднем плане слышались звонкие веселые голоса, радостный женский смех) и слишком мало мужчин, и сейчас они все поедут к нему домой, куда он предлагает направиться и А., если тот в этот вечер ничем не занят. А. ответил, что, может быть, приедет позже.
Через некоторое время вышла Анна, одетая в лиловые шелковые шорты с высокой талией и блузку с ярким принтом, в котором преобладали оранжевый, желтый и персиковый цвета. Черные волосы распущены, глаза ярко накрашены, в ушах золотые серьги-подвески. Она достала оранжевые босоножки без задника на среднем каблуке из одного из карманов вешалки, а потом добавила к своему костюму нежно-персиковый клатч.
Они спустились вниз и она сказала:
- Только давай поедим где угодно, только не в Ист-Виллидже!..
- Тогда поехали на Вест-Сайд, - предложил он, - На такси? Или, может, пешком?
- Лучше пешком.
- Ты, наверное, хорошо знаешь Манхэттен? - сказал А., доставая сигареты, - Я здесь недавно и успел немного изучить только то, что между четырнадцатой и Хаустон, и еще Сохо с Нолитой.
- Да можно вообще не подниматься выше четырнадцатой, - сказала она, тоже взяв из его пачки длинную мальборо лайтс. - Здесь многие так живут. Здесь - все развлечения, в даунтауне. Но я люблю мидтаун. Обожаю бывать там утром! Жизнь, борьба! Все блестит. И если дорого одеться, то начинаешь чувствовать себя частью этого ужасного мира!..
Она засмеялась зло и весело, как будто думая о чем-то своем, тайном.
- А ты все шесть лет прожила в Ист-Виллидже? - спросил ее А.
- Нет, конечно. Первые полгода я жила у знакомой стриптизерши, она снимала one bedroom в Мюрэй Хилле…
- Кстати, а что это за район? Я даже не знаю, где он находится…
- Это ужасное место!.. - стала с удовольствием объяснять она, - Это тридцатые улицы Ист-Сайда, почти мидтаун, и там все рестораны закрываются в десять, максимум в одиннадцать часов. Это типа такой приличный район, где расположены всякие офисы и жилые дома, очень некрасивые. Высокие и низкие вперемешку. Моя знакомая стриптизерша там жила - в повседневной жизни притворялась скромной девушкой, потому-то и в Мюрэй Хилле. Днем она училась на медсестру - платила за это огромные деньги, а ночью работала и пыталась найти кого-нибудь, чтобы выйти замуж... Но у нее долго не получалось. С одним она несколько месяцев встречалась, а потом... прямо как в голливудских фильмах... его друзья увидели ее в стрип-баре и привели его туда на это посмотреть... Представляешь? После этого случая она сильно обозлилась, как раз и я приехала. Я ее знала еще с Днепропетровска, там она была не такой. А здесь она мне сто долларов под проценты занимала!
- Под какой процент, интересно? - спросил А.
- Двадцать, - улыбнулась она, - Ну вот, поэтому она там и жила, что притворялась медсестрой. И все-таки вышла замуж, и детей родила! Ты можешь в это поверить?
- Вполне, - сказал А.
- Да, мужчины обычно очень доверчивые, - заключила она, - Потом я от нее уехала и одна снимала квартиру в Вашингтон Хайтс, это на самом верху Манхэттена, выше Гарлема, там много русских, даже можно купить русскую колбасу и пиво, и такие советские конфеты... карамельки с джемом внутри... Хотя здесь тоже можно купить. В Вашингтон Хайтс я год жила. Потом на вест шестнадцатой... потом в Лоуэр Ист Сайде, там у меня три адреса, а потом здесь, уже третий год. Это мой второй адрес в Ист-Виллидже, раньше я жила на перекрестке третьей улицы и первой авеню…
- Манхэттенцы вообще часто меняют квартиры, я заметил…
- Да, здесь это очень просто. Люди обычно вместе со своей мебелью переезжают, нанимают машину и грузчиков, это очень дешево…
- А как ты живешь, - решился спросить А., - я имею в виду…
- Ну, стриптизершей я никогда не работала, - опять улыбнулась Анна, - Раньше я ходила по всяким кастингам, почти каждый день ходила, хотела быть fashion моделью или актрисой. Снималась в массовке... В полу-порнографических фотосессиях... Ну, на самом деле не порнографических, а просто…
- Ню, - подсказал ей А. правильное слово.
- Именно, ню! Не все знают это слово. Но это не очень-то приятно. Все равно после такое ощущение, что из тебя всю энергию высосали... Первое время я хотела выйти замуж, но поняла, что мне этот вариант никак не подходит…
- В каком смысле? - уточнил А.
- В том смысле, что... Понимаешь... мы все... все мы, молодые девушки из разных стран, приезжаем сюда, чтобы изменить жизнь, чтобы добиться чего-то такого, чему все будут завидовать... Действительно стать знаменитой актрисой или моделью получается только у нескольких, а на втором месте по престижности - выйти замуж за богатого человека. Тех, кому это не удается, откидывает в Бруклин, или обратно на родину, или они становятся проститутками и стриптизершами, и рано или поздно их тоже откинет в Бруклин. На третьем месте - выйти замуж просто за кого-нибудь, у кого есть работа и недвижимость, как сделала моя подруга... Но я никогда к этому не стремилась... Все мои подруги - они голд-диггерши, например, та, с которой я живу. Она уехала в Хэмптонс... где шикарные загородные дома на берегу океана…
- Да, я знаю, - сказал А.
- Она там вместе с еще двумя девочками теснится в ужасной конуре, а потом вечером они надевают самые дорогие свои вещи и идут на вечеринку, пытаясь с кем-то познакомиться, а днем на пляже - тоже пытаясь... Я с ними тусуюсь, потому что бывает весело, но, в отличие от них, замуж выйти не стремлюсь... Это же тоже самое, что проституция - только на всю жизнь.
К этому моменту они уже почти достигли Гринвич-Виллиджа. Небо совсем-померкло, с запада ползла серо-синяя тень, и крики вокруг становились все громче, а на востоке появилась большая желтая луна.
- Сейчас я уже по кастингам почти не хожу, и для ню не снимаюсь, слишком это меня злит. Я просто живу на Манхэттене. Знаешь, так здесь многие живут, кто смог закрепиться и заиметь знакомых: ходят по всяким пати, презентациям, по всяким культурным событиям... Я хожу на дэйт почти каждый день. То есть ужинаю бесплатно. Кроме того, иногда мои спутники так милы, что покупают мне одежду!.. - тут она засмеялась красивым звонким смехом, в котором прозвучала печаль, и прибавила, - У меня ее скопилось так много, что это большая проблема!..
- Да уж, я видел, - сказал А.
- То, что ты видел, это только маленькая часть!.. - взглянув на него высокомерно, проговорила Анна, а затем добавила прежним веселым голосом, - Иногда кто-нибудь из них платит за мою квартиру, а иногда приходится находить самой. Вот так я и живу!..
Она посмотрела ему в глаза и он разглядел там полное спокойствие, совершенное безразличие к тому, какое впечатление она произвела на него своим рассказом. Лицо ее было очень красивым и по-прежнему печальным, как и тогда, когда А. увидел ее в Парке.
- Наверное, ты все равно не жалеешь, что осталась на Манхэттене шесть лет назад. А твои старые подруги давно умерли от зависти.
- Конечно, - весело и зло улыбнулась Анна, - Но я ни с кем из прошлой жизни не поддерживаю связь, так что можно только предполагать, какие сплетни там про меня ходят. Но одно уже это слово - Манхэттен! - заставляет людей завидовать смертельно.
В этот момент они подошли к ресторану, куда вел ее А. Они заказали по маргарите, потом выбрали еду, и когда скромный мексиканский официант удалился, Анна невозмутимо спросила, закуривая сигарету:
- Сколько денег ты тратишь в месяц?
- Сколько денег я трачу в месяц? - переспросил А.
- Да, сколько денег ты тратишь в месяц? Включая квартиру.
Улыбнувшись ее словам так, как будто ее вопрос кажется ему смешным, он очень расплывчато ответил:
- Несколько тысяч.
- Ты когда-нибудь где-нибудь работал?
- Нет, - смеясь, ответил А., тоже доставая сигарету из пачки, - Я никогда ни одного дня не работал на такой работе, куда нужно ходить. И когда у тебя есть начальник.
Он хотел сказать ей, что он художник, но по какой-то неясной для самого себя причине не сделал этого. Он прибавил:
- Просто несколько раз в жизни мне очень повезло.
- То есть?
- Ну, например, когда мне была двадцать лет, я получил наследство, которого мне хватило на то, чтобы жить следующие четыре года.
- А потом?
- Потом мне опять повезло, - ответил А., но уже совсем не смеясь и не улыбаясь. - Слишком долго рассказывать.
- Ну, не хочешь - не рассказывай, - пожала плечами Анна, оглядывая забитый людьми зал, где рекой текла текила, а между столиками ходил гитарист в шляпе и пончо в сопровождении перкуссиониста с маракасами.
Они сидели за столиком на улице, и здесь музыка звучала вперемешку с воем проходящих мимо толп и проезжающих такси. Огни разрезали темноту, и темное небо над городом казалось беззвездным. А. вспомнил о том, что в его кармане лежат грибы, купленные у Голди, но решил, что есть их сегодня вместе с Анной не стоит. Она вдруг спросила, как будто почувствовав его мысль:
- А какие наркотики ты принимаешь?
- Какие конкретно?
- Ну, все же по-разному, - как бы намекая на что-то, ответила она. - Человека на Манхэттене в первую очередь характеризует район, где он живет, и то, какие наркотики он принимает!..
- Я принимаю разные, - ответил А., - Но не часто, а марихуану курю каждый день в последнее время. Раньше, когда я жил в России, я периодически ел грибы, но потом оставил эту привычку, после одного случая.
- Какого?
- Это тоже долго рассказывать.
- А ты расскажи, или тебе нужно идти?
- Нет, - ответил он, - Мне никуда не нужно идти. Меня приглашал друг, но мы можем пойти к нему вместе с тобой, если хочешь.
- Может быть, - сказала она все так же равнодушно. - Так расскажешь про тот случай?
Принесли заказ, и А., разрезая бурито, начал рассказывать:
- Это было ночью, я съел грибов один, у себя дома, и я часто забывал в то время закрыть дверь в квартиру, и ко мне вдруг зашла девушка, которая лунатила.
- Лунатила? - с интересом спросила Анна.
- Ходила во сне.
- Да, я знаю, но я только слышала про такое, никогда сама не видела... И что?
- Ничего. Я ее положил спать, потому что я знал, что их нельзя будить. И утром она проснулась и нисколько не удивилась. Она вообще к этому относилась спокойно. Она даже говорила мне, что не хотела бы перестать ходить по ночам.
- Может, они при этом получают какой-то хай? - предположила Анна.
- Я не знаю. - ответил он, - И они ничего не помнят. Разговаривают, совершают поступки, а потом не помнят.
- Ну так и что случилось? - с любопытством спросила Анна, - Почему ты с тех пор не ешь грибы?
- Они напоминают мне о той ночи, то ощущение. Я ел грибы после этого, и каждый раз ко мне возвращалось то чувство, когда я услышал, как кто-то идет по моей квартире.
- То есть тебе теперь каждый раз мерещится, что в твоей квартире есть кто-то посторонний?
- Именно так.
Она помолчала и добавила:
- Да, я тоже не люблю грибы. Я ела всего три раза. Первые два раза было ничего, но это, наверное, потому, что я слишком мало съела... я совсем чуть-чуть этого чая выпила, а третий раз мы с подружками, и с еще одним знакомым, который нас и угостил, мы съели их прямо сырыми. И сначала долго ничего не происходило, а потом тот чувак... просто взял и убежал. С ним какой-то ужас случился - он нас испугался, представляешь? Это было дома у одной моей подруги... И там было большое зеркало, и у нее тоже начался припадок - она кричала, что не может смотреть в зеркало, и я его завесила простыней...
- Она никак это не объяснила потом? - поинтересовался А.
- Нет, она потом вообще отказывалась об этом говорить. Но я думаю, что ее пугало собственное отражение... В общем, мы ее уложили спать, но она все время всхлипывала и дрожала. Веселиться мы уже не могли. Тогда другая девочка, мы с ней вдвоем остались, стала вдруг чесаться и искать на себе насекомых Я ее убеждала, что это только кажется. И даже убедила - она сходила в душ, и когда вышла, то признала, что нет никаких насекомых. Потом та другая, которая боялась зеркала, взяла и убежала, и я пошла ее искать. Это было в Ист-Виллидже. И мне стало очень... страшно... Я вдруг заблудилась. Я хорошо знаю город, и этот район!.. Я точно знала, что если пойду прямо, то выйду на авеню Эй, но почему-то я никак не могла до нее добраться. Я помню, я тогда взяла и пошла в обратном направлении... и знаешь что?.. я пришла к тому самому месту, где решила повернуть назад!..
- Я вполне верю, - ответил А., не удивившись ее рассказу. - И чем все кончилось?
- Тогда я поймала такси. Но по какой-то причине, вместо того чтобы ехать обратно к дому моей подружки, я сказала таксисту, чтобы он вез меня в Бэттери Сити, к заливу, на набережную... И я там еще долго сидела до рассвета... Это была странная ночь... - заключила Анна, а затем прибавила, - Ну что, проси чек и пойдем встречаться с твоим другом.
- Да, у него вечеринка по случаю окончания съемок для какой-то рекламы.
- Он что - модель? - удивилась Анна.
- Нет, он фотограф.
Когда они подошли к дому Джулиано, то сразу услышали громкую веселую музыку, доносившуюся из семи окон его гостиной, пылающих сквозь тонкие белые шторы хрустальным светом огромных люстр:
- Letting the days go by, let the water hold me down... Letting the days go by, water flowing underground... Into the blue again, after the money's gone... Once in a lifetime... water flowing underground... Same as it ever was... Same as it ever was... Same as it ever was... Same as it ever was... Same as it ever was... Same as it ever was... Same as it ever was... Same as it... ever was…
- Мы идем туда, где играет музыка? - недовольно спросила Анна.
- Ты не любишь Дэвида Бёрна? - ответил ей вопросом А.
- Это старый такой иссохший седой наркоман, который отжигал здесь в шестидесятых и до сих пор живет где-то на Манхэттене?
- Не в шестидесятых, а позже... - поправил ее А.
- Да какая разница? - раздраженно перебила она.
Когда они поднялись к Джулиано, тот (одетый в белые узкие хлопковые брюки, белую тонкую рубашку с короткими рукавами и перламутровыми пуговицами, и босиком) радостно вышел их встречать. Он, как это принято в Америке, приветственно обнял Анну и подставил ей щеку для поцелуя, говоря:
- Прекрасная Анна, как хорошо, что вы с А. зашли ко мне сегодня ночью, я очень скучаю по своему русскому другу, когда он веселится без меня, ты ведь, кстати, тоже из России? Сужу по имени.
- Да. Почти, - ответила она надменно, - Но я давно уже живу на Манхэттене.
- Manhattan girl? - как-то зло переспросил Джулиано, протягивая ей бокал с шампанским. - Тогда добро пожаловать - на наш хрустальный корабль!..
- Почему хрустальный? - враждебно спросила она.
- Это из Джима Моррисона, - ответил А. вместо Джулиано.
В огромной белой гостиной находились: помощница Джулиано Вивьен (невысокого роста некрасивая блондинка чуть за тридцать), с ней молодой бразилец, Йолин, которая сидела в углу с белым лицом и кусала губы, злобно посматривая в сторону Джулиано, и еще двенадцать девушек модельной внешности.
Все они улыбались, хлопали ресницами, пили шампанское, а одну из них приход Анны и А. застал танцующей на столе.
- Сделайте музыку погромче, кто-нибудь! - взглядом обращаясь к Йолин, крикнул Джулиано, - Ты, женщина-корова, слезай со стола! Вы подайте мне - на барной стойке - зеркало…
После чего он устроился в белом кресле у окна, лицом ко всей компании, и достал пакет с кокаином. И Дэвид Бёрн пел особенно задорно:
- This ain't no party!!!.. This ain't no disco!!!.. This ain't no fooling around!!!.. I'd love to hold you... I'd like to kiss you... But I ain't got no time for that now!!!..
Джулиано высыпал горку кокаина на поднесенное зеркало и скомандовал:
- Йолин, выключи Talking Heads и включи песню про Дракулу. Так, а вы все, - он обратился к своим моделям, - По очереди вставайте на колени, а то вы тусклые и блеклые, и очень скучные! Я испытываю отвращение к вам...
А. заметил, как в ответ на его слова две девушки переглянулись со значением “я же тебе говорила, что будет”.
- Permit me to introduce myself... - послышался смешной голос, - I am Count Dracula!...
После чего комнату наполнил вязкий медленный веселый фанк.
- Good evening!.. What’s happening!.. What it is! What it look like!.. Get down!..
После проигрыша, во время которого самая бойкая рыжая пышная девушка в черном кружевном платье первая подбежала к Джулиано и смиренно опустилась на колени, чтобы принять порцию кокаина через коктейльную трубочку, снова зазвучал нагловатый голос:
- The night was dark!... A gray mist filled the air!.. A coffin stained with blood... was lying there... A hand reached slowly out... then pushed the lid... And Dracula rose!!!.. from where he hid!.. If you knew the evil life... that he had led... This Prince of Darkness... rules the living dead!!!..
Хор высоких черных голосов зазвучал следом:
- Always look back over your shoulder... Any time you walk in the dark... You might be his next victim!..
И опять нагловатый голос, имитирующий румынский акцент:
- Come to me!.. Let me bite your neck!.. I love it! Don’t fight it. It’s good!..
- И вы тоже, - обратился он к своей помощнице и ее бойфренду, - вставайте на колени, если хотите получить свою порцию.
Вивьен давно уже привыкла к поступкам Джулиано и, заливаясь смехом, потянула своего растерянного бразильца к горке с кокаином.
- Ты, надеюсь, не откажешься? - взглянул Джулиано на А., но не обращая никакого внимания на Анну.
- Я не мог бы, даже если бы хотел, - ответил он с улыбкой и думал подойти, но в этот момент Анна зло прошептала ему:
- Я не буду вставать на колени!
- Мне это совсем не кажется... унизительным, - ответил ей также по-русски А., - По-моему, Джулиано делает все возможное, чтобы его вечеринка удалась.
- He partied to the early morning light!.. - пел наглый голос, - And he took his women... with one sexy bite!.. No woman ever... could resist the stare... Count Dracula was every inch a player!..
Девушки продолжали подходить к Джулиано, занюхивать свою порцию и, чуть шатаясь (или это только мерещилось художнику), отходить за шампанским. Последняя, темноволосая, с медной кожей и большими темными глазами, одетая в длинное розовое вечернее платье с глубоким декольте, даже поцеловала руку Джулиано.
- Ты моя любимая девочка, ты знаешь это, - нежно похвалил ее поступок хозяин вечеринки, а затем опять взглянул на А., - Ну где же ты?
А., оставив Анну стоять у окна, смеясь, встал на колени и втянул каждой ноздрей по очереди две белые ровные блестящие дорожки.
- Good boy, - сказал Джулиано, - Ты мне очень нравишься, честное слово… Я мог бы многое тебе простить. Hey you, beautiful Anna!.. Don’t you wanna get high?
- Я не собираюсь вставать на колени, - ответила она с вызовом.
- Пожалуйста! Не вставай на колени! Ты действительно не обязана это делать. Все - как ты хочешь.
И он поднялся со своего царского кресла и уступил его ей, а сам встал рядом, наблюдая, как она не слишком умело, но и точно не в первый раз, делала себе дорожки.
- Может еще? - спросил он, когда она занюхала их.
- Может быть, - сказала Анна по-прежнему невозмутимо и сделала себе еще две дорожки.
И пока она этим занималась, нагловатый веселый голос пел:
- He lived beyond the age... of all mortal men!!!.. But still he needed blood... or he was lost... And he feared nothing... but the Holy Сross!
- Always look back over your shoulder... Any time you walk in the dark... You might be his next victim!.. - звучал смешной высокий хор.
Затем Дракула стал уже не петь, а приговаривать все с тем же ужасно смешным акцентом:
- I was not looking at your neck!.. I was admiring your necklace!.. How lovely!.. A can dig it... I have traveled in many countries... But never had seen a neck... I mean a necklace... as beautiful as yours!.. I like it!.. In fact... I love it!.. Do it, baby!.. Do it!..
- He rules the night...The prince of darkness... He rules the night...The prince of darkness... - повторял хор низких мрачных голосов. - He rules the night...The prince of darkness... He rules the night...The prince of darkness…
- Йолин, - скомандовал Джулиано, - Теперь включи Чайковского, Вальс Цветов!!! А потом дальше тоже Чайковского. Анна, ты ничего не имеешь против него? Я слышал, вы в России с детства знаете его музыку.
- Я не возражаю, - сказал она, вставая с его кресла, собираясь вернуться к А., который стоял в метре у окна, - Джулиано, а ты разве не будешь?
- По кодексу Бусидо самурай должен принимать кокаин последним, - ответил Джулиано, затем скомандовал, - Садитесь сюда, рядом на диван, А. и Анна.
И согнал оттуда двух разомлевших блондинок, которые нисколько не обиделись. Раздача кокаина благотворно на них подействовала. Они улыбались и щебетали между собой с таким видом, будто находятся в раю или, по крайней мере, в его преддверии. Только Йолин, все такая же бледная и грустная (оживилась она только когда принимала кокаин и Джулиано погладил ее по голове за беспрекословное понимание его музыкальных заказов), сидела теперь в углу дивана, оказавшись рядом с А. Чарующая музыка разливалась по белоснежной квартире и улетала через окна в Парк.
- Прекрасная Анна, - обратился к ней Джулиано, - Чем ты занимаешься на Манхэттене? Может быть, ты актриса, я прав?
- Нет, ты не прав, - ответила она, но сквозь ее беспристрастность уже проглядывала страшная ненависть. А. очень хорошо заметил, как блеснули чернотой ее глаза и на щеках появился легкий румянец. Кокаин увеличивал ее эмоции, из-за него она уже не могла так хорошо имитировать высокомерие и безразличие ко всему. - Я просто живу на Манхэттене.
- Я не выпытываю, - хитро посмотрел на нее Джулиано, - Но мне интересно узнать, кто ты такая, раз ты выглядишь и ведешь себя так уверенно. Например... какую музыку ты любишь?
- Ту, под которую хорошо одеваться и сушить волосы феном, - ответила она.
- Какие фильмы?
- Такие, где в главной роли велики актрисы. Например, Сильвана Манга́но…
- Ма́нгано, - поправил Джулиано.
Кровь прилила к ее щекам еще сильнее, и глаза уже яростно засверкали, но она закончила фразу:
- Или Одри Хэпберн, или Клаудия Кардинале…
- Неплохо. Джульетта Мазина?
- Она отличная актриса, но мне ее внешность никогда не нравилась. Я смотрела Ночи Кабирии, и мне было очень жаль, что она не может сыграть ту, другую, которая ссорится с актером…
- А., что ты думаешь о внешности Джульетты Мазины? - обратился к нашему герою Джулиано.
- Она ни на кого не похожа, - сказал он, подняв глаза к сверкающему богемскому хрусталю, откинувшись на спинку дивана, - Мне она всегда казалась... исключением... В ее внешности так много чувств, открытых чувств, что нельзя долго смотреть в ее лицо.
- Анна, литература? Какая книга произвела на тебя самое большое впечатление?
- Самое большое? - она улыбнулась загадочно и грустно, глядя в глаза Джулиано, но ее злость лишь на время улеглась, А. это чувствовал и знал, что новый всплеск обязательно случится. - Этот роман написала одна русская женщина, она сейчас достаточно старая, я читала ее книги в детстве.
- И о чем же эта книга?
- О том, как девушка из племени славян, это предки тех, кого теперь называют русскими, ушла из семьи и стала воином. Вместо того чтобы выходить замуж.
- И что же дальше?
- Она решает уйти из дружины, потому что не хочет никого убивать и еще потому…
- Почему? - перебил Джулиано, а она раздраженно начала объяснять:
- Потому что она всегда знала, что тот человек, которого она хочет найти, тот, которого видит во сне, должен быть воином, а в этой дружине его нет, и она хочет уйти и жить в лесу в одиночестве. Но во время последнего похода выясняется, что ее все это время любил их вождь. Но скрывал это.
- И что же, у этого романа счастливый конец? - спросил Джулиано.
- Да, счастливый конец.
- Не люблю счастливые финалы. Мне больше нравится то, как заканчиваются Ночи Кабирии. Совершенная трагедия, полное разочарование, конец всему. И в то же время - загадка и счастье, истинная свобода в лице Кабирии... в ее глазах, в тех последних кадрах... Ты согласен, А.?
- Абсолютно, - откликнулся он, по-прежнему любуясь старинной люстрой.
- Конечно, ради того, чтобы что-нибудь почувствовать... например трагедию... люди и смотрят фильмы, и читают книги... - сказала Анна, - Потому что их жизнь пуста, они ничего уже не чувствуют, и трагедии, которые происходят в жизни... у них перед глазами... их они не замечают и не чувствуют, а только способны восторгаться финалом Ромео и Джульетты. Поучая других, хвастаясь своей утонченностью!
- Не обо мне ли ты говоришь? - нисколько не оскорбившись, с очаровательной улыбкой сказал Джулиано. - Перейдем к живописи. Здесь нас ждет разгадка, правильно, А.?
Но тот ничего не ответил.
- Живопись? - начала Анна, - Давай я лучше скажу тебе, кого я терпеть не могу!
- Пожалуйста!
- В первую очередь - это Энди Уорхол. Он вообще никакой не художник, а просто фэйк. Ненавижу Пикассо. Но больше всех я ненавижу Малевича, это уже совсем бред. Это так смешно смотреть - как люди разглядывают его картины и делают вид, будто что-то там видят, какой-то скрытый великий смысл!
- А., что ты можешь сказать по этому поводу? - опять обратился к нему Джулиано, - Вот мы и узнали все о нашей прекрасной Анне!
- Ты просто не понимаешь, - обратился к ней А. (по-английски), - что в картинах Малевича нужно искать не великий скрытый смысл, а красоту. Все то искусство, которое началось с Матисса, тяжело воспринимать, если не знаешь того, что было до него. Если не иметь четкой картины, как искусство развивалось и почему оно в какой-то момент пришло к черному квадрату Малевича, и как Пикассо пришел к кубизму, и как Миро дошел до своих плоских миров, и как и в какое время появился поп-арт... Если не знать об этом совсем ничего, то очень сложно судить... Ты просто мало видела и мало знаешь.
- Ты… ты просто хвастаешься своими знаниями, и так ничего и не объяснил, - ответила она, - Что началось с Матисса?
- Началось новое искусство, - повторил А., - До него революцию совершили импрессионисты…
- Вот их я люблю! - воскликнула Анна, - Но только не Ван Гога!
- Чем же тебе не угодил этот несчастнейший из людей? - зло спросил Джулиано.
- Тем, что он рисует как больной ребенок, - ответила она, - Этот портрет с отрезанным ухом! Просто ужас! Как такое можно всерьез называть искусством!
- На мой взгляд, - сказал А. медленно, - Ван Гог - один из величайших живописцев во всей истории. Представь только - он начал работать красками, только когда ему было уже почти тридцать. За несколько лет написал сотни картин, с которыми ничего даже сравнивать нельзя. Ни то, что было до него, ни то, что было и будет после. Художники-самоучки, например, Анри Руссо, они вообще стоят вне направлений и стилей, вне времени... И этим они еще ценнее.
- Нужно же хотя бы уметь правильно рисовать! Это ведь то же самое, что играть на пианино, не зная нот…
- Поверь мне, детка, это возможно! - сказал Джулиано, - Просто для этого нужно быть гением, как таможенник Руссо.
- Насколько я поняла, ты и себя считаешь гением, Джулиано? - сказал она ему, и ее глаза засияли уже совсем откровенной ненавистью, - Много нужно мастерства и труда для того, чтобы делать вот такие фотографии?
И она обвела глазами увешанные обнаженными женщинами стены.
- Для этого, моя дорогая, нужно только видеть в женщинах красоту. И больше ничего.
А. с интересом следил за его реакцией на злые слова Анны - тот, казалось, получал удовольствие от ее ненависти.
- Сколько тебе лет, Джулиано? - вдруг спросила Анна, - Мне кажется, с возрастом, имея такую профессию как твоя, мужчины теряют способность любить женщин и видеть в них красоту и могут только оскорблять их, стараясь выглядеть умными на фоне глупых моделей. Согласных вставать на колени и принимать кокаин из твоих рук. И все потому, что ты...
- Это неправда, - вдруг серьезно сказала Йолин, не обращая внимания на громкий смех Джулиано.
- Спасибо, sweetheart, приятно слышать, что ты веришь в меня! - мягко проговорил он (тогда и наш герой не выдержал и рассмеялся), а затем Джулиано обратился опять к Анне, которая явно уже хотела встать и уйти, - Мой возраст... Пойми, милая, боги не стареют... у богов нет возраста... боги бессмертны... А теперь давай помиримся и примем еще кокаина…
- Спасибо, - язвительно ответила она, - но мне нужно идти.
- Ты тоже уходишь, А.? - спросил Джулиано, не поднимаясь с кресла и не глядя на него.
- Да, - ответил он, - Я возьму у тебя?..
- О, конечно!
Анна стояла у двери, поеживаясь от взглядов разодетых моделей, которые смотрели на нее как на дуру и шептались между собой.
Они молча вышли из квартиры Джулиано. Оказавшись на улице, А. предложил сесть в темном углу Вашингтон Сквер Парка и использовать добытый кокаин. Она не отказалась.
- Терпеть не могу занюхивать кокаин, когда на меня все смотрят, - сказала Анна, приняв порцию.
- Мне все равно, - откликнулся А., делая для себя, - Почему ты так злилась на Джулиано? Только из-за того, что он фотограф?
- Этого мне достаточно, чтобы уже чувствовать ненависть, - ответила она, гневно разглядывая деревья напротив. - Только не говори мне, что и ты тоже фотограф.
- Нет, я не фотограф, - улыбнулся А., пряча остатки кокаина в карман.
- Я ненавижу фотографов. Я знала очень многих. Но ты на них совсем не похож, и я очень рада. И больше всего меня бесит, что такие люди как Джулиано считают всех красивых женщин дурами. И самое ужасное... это даже не то, что он пытался выставить меня глупой перед всеми!.. Он стремился сделать так, чтобы и я сама так начала о себе думать!
- У него просто…
- Нет, ты пойми! Я не претендую на то, что много знаю о таких темах... про искусство!.. Единственное, в чем я разбираюсь - это кино. Мне одна старая женщина в начале моей жизни в Нью-Йорке сказала: если хочешь быть моделью или актрисой, или просто красивой женщиной, то нужно смотреть великие фильмы с великими актрисами. И я много посмотрела. А книги я редко читаю. Даже не помню, когда последний раз я читала книгу... Но в школе мне очень нравилась Мастер и Маргарита. И Герой нашего времени. Но я плохо помню сюжет. Помню эту историю с княжной Мэри, я ее ненавидела, и очень была рада, что Печорин с ней так обошелся…
- Да, мне тоже никогда не нравилась княжна Мэри. - согласился А.
- В музыке я совсем не разбираюсь... - не могла остановиться Анна, и все так же глядела на темный Парк, но, похоже, ничего перед собой не видела.
Она, наверное, смотрит сейчас в свое прошлое, и ей жаль саму себя, - подумал А., - Да, и мне тоже ее действительно жаль.
- Ты так говоришь, как будто завтра умирать собираешься, - пытался шутить он, но Анна в ответ посмотрела на него мрачно. - Тебе ведь двадцать четыре года. Ван Гог только в тридцать писать масляными красками начал. И есть актрисы, чья карьера началась очень поздно. Лив Ульманн снялась в Персоне, когда ей было двадцать восемь или двадцать девять. И сразу стала знаменитой. Это ее лучшая роль.
- Конечно, ты прав... - сказала Анна, - Но мне кажется, у меня больше нет сил бороться за жизнь на этом острове. Естественно, я буду это делать и дальше. Но когда я вспоминаю... Когда я вспоминаю, какой я была, когда приехала в Нью-Йорк!..
Тут она на несколько секунд замолчала, как будто сильные эмоции, какое-то яркое воспоминание захватило ее.
- У меня была ужасная красно-золотая сумочка с плетеными ручками, и красные сапоги на шпильках, и я носила обтягивающие черные синтетические брюки и топики со стразами. И еще резинка с черной розой в волосах. Представляешь?!
- Это сложно представить, - смеялся А.
- Выглядела просто кошмарно, конечно! Но во мне было столько энергии, столько сил! Думала, что могу выдержать любые испытания... А потом вдруг заметила, года через три... Что я уже не помню, к чему же я так отчаянно стремилась... Чего хотела? Какую жизнь я воображала? В мечтах... Я не помню. Я помню, что я много мечтала, особенно в транспорте. А теперь все стерто... И главное... самое главное - я так сильно возненавидела людей... И мужчин и женщин. Женщин, потому что они не способны... на дружеское. Мы все друг для друга конкурентки, мы соперничаем. Мужчин, потому что они думают только о себе. Вообще эгоизм - вот что движет людьми, правильно?
- Я думаю, что ты права, но…
- Но что?
- Еще в людях заложено стремление достичь совершенства, - медленно сказал А., тоже глядя на Парк и белокаменную арку, сверкающую подсветкой в темноте.
- Какого совершенства? Я не понимаю.
- И часто наши честолюбивые стремления и стремление достичь совершенства совпадают. В том смысле... что... например, писатель хочет написать историю совершенной любви. Например, Шекспир. Или выразить красоту, как Оскар Уайльд в Портрете Дориана Грея... У него есть еще такая сказка о соловье, ты знаешь?
- Нет, не знаю. Я читала только Кентервильское привидение.
- Она называется Соловей и Роза. Герой, студент, влюблен в девушку, которая обещала, что будет танцевать с ним, но только в том случае, если он завтра подарит ей красную розу. Но в его саду есть только белые и желтые. Куст красных в этом году не дал цветов. Соловей слышит, как плачет студент и вслух говорит о своей любви, и соловей решает пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы добыть для него красную розу. Там есть такая мысль соловья: это и есть любовь, о которой я столько пел, но никогда не встречал в жизни…
- И соловей умирает? - спросила Анна, грустно глядя на него.
- Да, соловей поет всю ночь, а его сердце все глубже пронзает острый шип, и куст напитывается его кровью, и утром под окном студента расцветает красная роза. Он срывает ее и несет той девушки, но она отказывается от цветка, потому что другой человек подарил ей более ценный подарок. И студент бросает розу под колеса проезжающей телеги…
Они помолчали и Анна спросила:
- Так что ты хотел сказать?
- Да... я хотел привести пример - вот стремление к совершенству. Соловей - это и есть Оскар Уайльд, это - все художники и поэты. Стремление найти совершенство объединяет их всех. Оно, мне даже кажется, объединяет всех людей. Но в жизни слишком много разных... соблазнов, - он улыбнулся, - Именно эгоизм нам мешает. Каждому ведь обязательно хочется, чтобы именно его любили. Все друг от друга требуют любви и ненавидят друг друга за то, что не получают желаемого.
- Да, осталось только понять, что такое любовь... - с иронией сказала Анна.
- А та книга, которую ты читала в детстве?.. Про которую рассказывала у Джулиано…
- Да, тогда мне казалось, что я очень хорошо понимаю, что такое любовь. Но теперь мне больше так не кажется... В том-то и дело, что мы все, все женщины, сначала верили, что однажды появится человек, который будет любить только меня одну. Каждая об этом мечтала и верила. Но потом стало ясно, что я ведь и сама не понимаю, какой любви я хочу... Ведь бывает, что человек на тебе помешался, бегает за тобой как сумасшедший. Я еще в Днепропетровске два дня встречалась с одним, а он потом мне угрожал, что вены порежет, если я к нему не вернусь.
- Не порезал?
- Конечно, нет! - фыркнула Анна, а потом громко засмеялась, - Но тогда-то я правда этого боялась! И даже обвиняла себя, что не хочу с ним больше встречаться! Я думала, он правда меня любит, представляешь? А он просто меня так шантажировал.
А. тоже смеялся.
- Ты понимаешь, что я хочу сказать? - продолжала Анна, - Я забыла, о какой любви я мечтала. Тогда мне казалось, что я точно знаю. А теперь я не помню, что означает это слово! - а затем прибавила, - Но я хорошо знаю чувство ненависти к людям.
- Ты удивительно честно говоришь со мной, - сказал А.
- Ты думаешь, я говорю честно? - высокомерно спросила она, - Ты очень ошибаешься. Я еще раз убеждаюсь в том, что вы, мужчины, очень доверчивые существа. На самом деле, половину информации о себе я исказила или скрыла.
- Это тоже звучит очень честно, - улыбнулся А.
- И опять ты ошибаешься, - сказал Анна, весело на него глядя, - Я сказала это для того, чтобы тебя запутать. Проводишь меня домой?
Они встали, закурили по сигарете и направились в Ист-Виллидж. Почти полная луна уже клонилась к западу, с юга шла огромная сизая туча. Было очень душно, и сильный запах Манхэттена, горько-сладкий, словно запах диких цветущих пальмовых джунглей, с каждым вздохом становился все насыщеннее, крепче.
- Если хорошо знаешь чувство ненависти, - сказал А., - то можно вообразить и любовь, как нечто противоположное.
- Наверное, да, - согласилась Анна, - Но у меня все равно не получается. Кстати, мне интересно... а откуда ты знаешь Джулиано?
- Джулиано? - удивился А. Ему не хотелось рассказывать про Юлию, но все-таки пришлось, - У нас с ним есть одна общая знакомая, когда я ехал в Нью-Йорк, она дала мне его номер телефона. И мы быстро... нашли общий язык.
- Почему он в тебе так заинтересован? - задала новый вопрос Анна, - Мне показалось, что он очень дорожит... твоей симпатией…
- Мне кажется, - с улыбкой попытался объяснить свою версию А., - что Джулиано хочет заразить меня своей философией. Он ведь очень давно живет на Манхэттене и за это время превратился в такого... жреца... и он как бы проповедует свою религию.
- И она тебе нравится? - в ее голосе опять слышалась злость.
- Я еще ни разу не нашел, в чем бы он ошибся, - ответил А. совершенно серьезно, - Все, что он говорит, тут же подтверждается жизнью, которую я здесь вижу. Здесь слишком много женщин, и слишком мало мужчин. Ты ведь сама говорила - все эти миллионы женщин приезжают сюда, чтобы добиться успеха. Здесь действительно много красивых женщин. Такое чувство, что все первые красавицы съехались сюда из своих деревень…
Сказав это, он пожалел, боясь, что эти слова ее обидят, но было уже поздно.
- И здесь они сталкиваются совсем с другим отношением, - продолжал он, - Все не так, как они привыкли. Мечта не сбывается. Наоборот, происходит что-то ужасное, как с той твоей стриптизершей, которую уличили друзья ее бойфренда. Мне сложно представить, что она чувствовала, когда увидела их в зале. Это же ужасное унижение. Это настоящая трагедия.
- И эти трагедии происходят здесь каждый день, каждую секунду, - спокойно сказала Анна.
- Мне сложно вообще представить, как чувствует себя красивая женщина. Наверное, она должна очень мучиться от этого ощущения. Должно быть, особенно тяжело жить с мыслью, что когда-нибудь все это кончится. На тебя перестанут смотреть прохожие... Знаешь, ведь старух никто не замечает... Они как невидимки... Значит, с возрастом женщина как бы блекнет, гаснет…
- Да, ты хорошо описал это чувство. Я тоже думала так: когда-нибудь посмотрю в зеркало и пойму, что все кончилось... И поэтому я так стремлюсь жить сегодняшним днем.
- А насчет Джулиано... Ты сильно ошибаешься... Он любит ранних U2. Он действительно любит искусство и ценит красоту. Мне даже кажется, что Джулиано в тайне очень романтичен, поэтому и ведет себя с женщинами так…
- Жестоко, - сказала Анна.
- Почему жестоко? Просто…
- Грубо, - опять сказала она.
- Мне не показалось, что он вел себя грубо с тобой, - не согласился А., - Скорее ты хотела оскорбить его.
- Конечно, хотела! Я же тебе говорю... такие люди как Джулиано - это мои злейшие враги.
- Я не понимаю, почему…
- Да потому что он живет за счет нас, за счет женщин, разве не понятно? Из каждой, которая ему попадается, он высасывает всю жизнь, и помещает в свою коллекцию ее мумию. Как чучелы бабочек. Если бы ему действительно нужна была бы моя кровь, он бы не раздумывая пошел на убийство…
- Мне кажется, что ты слишком демонизируешь Джулиано, - улыбнулся А.
- Мне кажется, что ты совсем его не знаешь, - заявила в ответ Анна, - И я не хочу говорить больше про Джулиано. Расскажи мне, как много женщин было в твоей жизни?
Вопрос был задан неожиданно, и А. ответил только после паузы:
- Мне всегда казалось, что все женщины хотят выйти за меня замуж. Раньше меня даже это очень пугало. Я редко перебираю в памяти их образы. Я вообще не очень люблю думать о том, что было в прошлом. Их было, наверное, не так уж много. Особенно если сравнивать с Джулиано, - он улыбнулся, но Анна продолжала молчать, и ее яркие малиновые губы были сомкнуты, а глаза глядели в черноту неба, которое уже все было затянуто тучей, - Но мне всегда казалось... Можно сказать, что я многих женщин избегал из-за их навязчивого внимания. Женщина должна быть…
- Недоступной, - закончила за него Анна, - конечно, я это хорошо знаю, и этот финт всегда использовала. Стоит отшить человека на первом же слове, и он сразу начинает бегать вокруг и умолять.
- Да, видимо, мы так устроены. А вы наоборот.
- То есть?
- Женщины хотят внимания, - ответил он.
- Да, но мы тоже способны хотеть то, что нам не принадлежит. То, чего, как нам кажется, мы не достойны.
- Ты думаешь?
- Я точно знаю. Мои подружки все время придумывают себе какое-нибудь увлечение. Какую-нибудь дикую страсть. Вот ты замечал, что женщины все время влюбляются в женатых мужчин? Кстати, ты живешь один?
- Я живу один, - засмеялся А.
- И всегда жил один?
- Да, всегда жил один.
- Никогда ни с одной девушкой не встречался постоянно?
- Нет, встречался.
- Распространенный случай.
- Ты думаешь?
- Ты принадлежишь к числу тех манхэттенских мужчин, которые чаще всего встречаются в даунтауне. Но только ты русский, и ты вежливо со мной разговариваешь.
Тут вдруг она посмотрела на него и сказала:
- Я же не думаю, что ты завтра будешь опять пытаться со мной увидеться. Понятно, что завтра тебе понравится какая-нибудь другая девушка, какая-нибудь француженка или испанка. И это меня нисколько не расстраивает.
В этих ее последних словах было столько неестественного, столько ужасного унижения, которое она пыталась скрыть за равнодушием и веселым кокетством. И нашему герою ничего не оставалось, как только поцеловать Анну, тем более, ему давно хотелось это сделать - с момента, как он увидел ее в Томпкинс Сквер Парке. Они как раз сейчас проходили вдоль него, и А. прислонил ее к ограде Парка, мимо шли люди, кричали, веселились, свистели желтые такси, и сквозь поцелуй А. услышал, как кто-то рядом сказал:
- Какая ночь! Я же говорил, что это особенная ночь...
- У тебя ведь еще кокаин остался? - спросила Анна, заглядывая в его глаза, и в ее взгляде было множество оттенков черного цвета, множество чувств и мыслей одновременно, и А. не мог выделить и понять ни одну из них.
- Еще много, - сказал он.
И они пошли к ее дому. Они молчали, пока шли эти два квартала, и только когда оказались в ее тесной квартирке, Анна сказала:
- Знаешь, почему я так люблю кокаин? - и тут же ответила, - Потому что с ним я чувствую себя очень красивой.
- Ты и без него выглядишь так же хорошо.
Он хотел сказать “может даже лучше”, но не стал.
- Когда я сидела сегодня в Томпкинсе, у меня был ужасный отходняк, - засмеялась она.
Анна жадно занюхала кокаин, потом А., и она вдруг попросила еще. Он сделал им еще по две дорожки. И тогда Анна подошла к окну, взглянула на улицу, потом сняла блузку и подошла к А. И пока она делала эти два шага к нему, он увидел вокруг нее темный светящийся ореол, и шум, доносившийся с улицы, показался ему невыносимо громким.
Когда он проснулся, то почувствовал печаль, и не хотел открывать глаза. Лежа в постели, слушая доносившийся из ванны шум воды, он думал о том, что кокаин - это очень сильный наркотик. Ночью прошел дождь, а он этого даже не заметил. Теперь с улицы в комнату врывались свежие запахи и соблазняли его уйти, и лучше прямо сейчас, пока она не вышла из ванной. Он встал, оделся, вытащил из пачки сигарету... И в этот момент дверь открылась и на пороге появилась она. Смеясь, Анна смотрела на него. Она сказала:
- Почему не ушел? Я же дала тебе время уйти!
- Не успел, - сказал он с улыбкой.
Она была одета в бледно-синее короткое простенькое платье. Волосы собраны в хвост, лицо без косметики, и теперь в нем было намного больше русского, чем вчера. Она взяла кошелек и сказала:
- Пойдем вместе выйдем, я за едой.
Когда она закрывала дверь, ключ выпал из ее рук, и он поднял его.
- Знаешь, почему ты такой... найс?.. - спросила она, когда они спустились вниз, и сама ответила, - Потому что ты совсем недавно живешь на Манхэттене. Очень скоро он тебя изменит. И ты станешь таким, как все.
- Я согласен, что Манхэттен меняет людей, и в основном к худшему. Джулиано говорит то же самое. Если тебе интересно посмотреть, что со мной в итоге произойдет, тогда дай мне свой номер.
Она засмеялась и сказала:
- Лучше ты дай мне свой. Все равно я номер не помню, я недавно телефон потеряла, и у меня новый. И мне некуда записать, я его с собой не взяла. Так что может и не стоит?
- Давай зайдем куда-нибудь и попросим ручку и салфетку.
Так он и поступил, мексиканец в соседней пиццерии любезно дал ему необходимые предметы. Она взяла салфетку и зажала в кулаке. Они стояли на углу авеню Эй и девятой улицы, у того антикварного магазина с зеркалами. Здесь А. должен был повернуть, и она это знала.
- И если тебе так нравится образ приятного человека, тогда займи мне сто долларов, если, конечно, у тебя есть кэш.
- У меня есть кэш, - сказал он и вынул из кошелька пять гладких чистых двадцаток.
- Ну все, я пошла, - сказал Анна, улыбнулась ему, повернулась и через несколько секунд исчезла в дверях магазинчика.
Читать дальше...