Всё началось с печенья. С глупого, дешёвого песочного печенья в синей пачке, которое наша десятилетняя дочь Лиза любила размачивать в чае. Его не оказалось на полке, когда я собирала ей завтрак в школу. И этот утренний провал стал последней соломинкой в уже переполненной чаше его терпения.
— Опять сожрала всю дрянь, которую я запрещал покупать? — Вячеслав не кричал. Он говорил тихо, с ледяной, шипящей интонацией, которая заставляла внутренне съёжиться. — Ты что, вообще не в состоянии контролировать своё обжорство? Посмотри на себя!
Я стояла у плиты, держа в руке сковороду с глазуньей. Желтки, яркие и круглые, как солнечные диски, смотрели на меня, будто спрашивая: «И что теперь?» Я молча перевернула яичницу на тарелку Лизы. Не смотрела на него. Не отвечала. Это был мой проверенный годами способ — стать прозрачной, раствориться, переждать бурю. Иногда срабатывало.
Но не в тот вечер.
Тот вечер был особенным. К нам приехала мама Вячеслава, Фаина Петровна, и его младший брат Стас с женой. Повод был формальный — «просто так, в гости». Но я знала истинную причину. Накануне я попросила у Вячеслава деньги на новое платье для Лизы. Школьный концерт, дочь выходила в хоре на сцену, и её единственное приличное платье стало мало.
— Нашла, на что тратить! — тогда фыркнул он. — Пусть выйдет в том, что есть. Или надень свою старую кофту. Нечего понты кидать.
Я купила ткань. Не дорогую, остаток с распродажи, ситцевый цветочек. Решила сшить сама, по вечерам, после работы. Я ведь ещё и парикмахером работала в салоне «У Елены» в соседнем квартале. Игла, нитки, машинка «Подольск» моей бабушки — вот и все мои траты. Но сам факт того, что я осмелилась принять решение, его взбесил.
И вот, за праздничным (хотя какая уж там праздничность) столом, под аккомпанемент расхваливания Фаиной Петровной фирменного салата её сына Стаса («Ах, какой хозяин растёт! Жене бы такой!»), Вячеслав решил нанести удар. Видимо, днём он заглянул в мою шкатулку для шитья.
— Кстати, о платьях, — начал он, отхлебнув пива. Голос был громкий, рассчитанный на всю аудиторию. — Наша мадам Шанель тут опять развернула модный ателье. На мои, между прочим, кровные.
Все замолчали. Стас хихикнул. Его жена, тощая, как жердь, Лера, смерила меня взглядом сверху вниз.
— Славик, может, хватит? — тихо сказала я, чувствуя, как горят щёки.
— Хватит? — он привстал, упёрся ладонями в стол. — Я тебе что, не говорил? Каждая копейка на счету! Бизнес, понимаешь, требует вложений! А ты на тряпки! На свою тушу, которую уже никаким платьем не прикроешь!
«Тише, — молилась я про себя. — Только не при Лизе. Только не сейчас».
— Пап, — пискнула Лиза, — мама шьёт мне для выступления…
— Молчи! — рявкнул он на дочь. Та вздрогнула и притихла, глаза наполнились слезами. — Видишь, до чего доводит? Уже и ребёнка в свои транжирские дела втянула!
Фаина Петровна благосклонно кивала, одобряя сыновнюю строгость. Стас ухмылялся. В воздухе висело липкое, сладковатое удовольствие от чужого унижения.
И тогда он произнёс это. Громко, отчётливо, разламывая тишину, как тупой топор полено.
— Ты жирная корова, на тебя смотреть тошно!
Время остановилось. Я увидела, как лицо Лизы исказилось от ужаса и стыда. За меня. Увидела торжествующую гримасу Леры. Увидела каменное лицо свекрови. И его — раздувшиеся ноздри, блестящие от самодовольства глаза.
Во мне что-то переломилось. Не с грохотом, а с тихим, чистым щелчком, как отщёлкивается замочек на давно заржавевшей дверце. Вся боль, весь стыд, вся годами копившаяся горечь превратились в кристально холодный, абсолютный покой.
Я молча отодвинула стул. Не побежала, не зарыдала. Просто встала и вышла из кухни. За моей спиной на секунду повисло ошеломлённое молчание, затем послышался его хриплый голос: — Анжела! Ты куда? Я с тобой не закончил!
Я закрыла дверь в спальню. Повернула ключ. Прислонилась лбом к прохладной древесине. Сердце не колотилось, дыхание было ровным. Руки не дрожали. Я достала из кармана старенький, но верный телефон, нашла приложение такси. Выбрала ближайшую машину. «Через 7 минут».
За дверью раздавались шаги, громкий стук. — Открой! Сейчас же! Что за истерики?
Я подошла к шкафу, вытащила старую, потрёпанную спортивную сумку. Быстро, почти механически, стала складывать самое необходимое. Паспорт, свидетельство о рождении Лизы, свой и её, сберкнижка (та самая, о которой он не знал), немного белья, тёплый свитер. Всё это заняло меньше трёх минут.
На телефоне пришло уведомление: «Ваше такси подъехало».
Я открыла дверь. Он стоял вплотную, с поднятой для нового удара словом рукой. Увидел сумку. Его глаза округлились от непонимания.
— Ты куда собралась?
Я молча прошла мимо, будто его не существовало. Зашла в комнату Лизы. Дочь сидела на кровати, обняв колени, и тихо плакала.
— Одевайся, дочка. Быстро. Мы уезжаем.
— Мама?..
— Сейчас всё объясню. Одевайся тепло.
Лиза, привыкшая к послушанию, задвигалась. Я вышла в коридор, надела своё осеннее пальто. Он преградил путь к выходу.
— Это что за цирк? Ты с ума сошла? Спускайся обратно за стол и извиняйся перед гостями!
Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за много лет. Без страха, без мольбы. Пусто.
— Отойди, Вячеслав.
Он отшатнулся, будто увидел в моём взгляде что-то чужое и опасное. Этого мгновения хватило, чтобы я взяла за руку одетую Лизу, открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку.
— Анжела! Вернись! Или ты об этом пожалеешь! — его крик донёсся с третьего этажа.
Дверь лифта закрылась. Тишина. Лиза прижалась ко мне. — Мам, куда мы?
— К тёте Вике, солнышко. Всё будет хорошо.
Таксист, мужчина лет пятидесяти, бросил понимающий взгляд в зеркало заднего вида. — Поехали?
— Поехали.
Машина тронулась. Я не обернулась, чтобы посмотреть на освещённые окна нашей квартиры. Точнее, моей квартиры. Потому что трёхкомнатная «хрущёвка» в этом спальном районе была оформлена на меня. И это была единственная ниточка, за которую я могла ухватиться в свободном падении.
А началось это падение пять лет назад, с дождливого октябрьского вечера и чашки слишком сладкого капучино.
Я тогда была другой. Не жирной коровой, а просто полноватой, неуверенной в себе женщиной по имени Анжела, которая только что пережила болезненный развод и осталась с трёхлетней дочкой на руках, без работы и с съёмной комнатой в коммуналке. Моя жизнь напоминала чёрно-белое кино с размытым финалом.
Мы познакомились с Вячеславом в кафе. Вернее, я сидела и тупо смотрела в окно, пытаясь придумать, где взять денег на очередной месяц аренды, а он — деловой, уверенный, в хорошей куртке — подошёл и спросил, не занят ли стул. Потом разговорились. Он показался таким… надёжным. Солидным. Владел шиномонтажной мастерской, говорил о планах, о расширении. Слушал меня с таким участием, которого я не видела даже от близких. Узнав о моей ситуации, он не стал раздавать жалостливых советов. Он действовал.
Нашёл мне адрес парикмахерской, где искали мастера. Дал в долг денег на залог за комнату получше. Помог перевезти вещи на своей машине. Для меня, утонувшей в безысходности, он стал спасательным кругом. Я смотрела на него с благоговением и бесконечной благодарностью. Когда через полгода он сделал предложение, я, не раздумывая, сказала «да». Мне казалось, что судьба наконец-то повернулась ко мне лицом. Я обрела крышу над головой, мужчину, который заботится, стабильность для Лизы.
Первые месяцы были почти идеальными. Он был внимателен, щедр (тогда), гордился мной перед знакомыми: «Моя жена — мастер-золотые руки!» Я цвела, оттаяла, сшила себе несколько платьев, наконец-то стала улыбаться.
Первый звоночек прозвенел тихо. Как-то вечером, подсчитывая расходы, он заметил: — Ого, сколько ты на продукты тратишь. Надо экономнее. Ты же готовишь на семью, а не на ресторан.
Я смутилась: — Но мы же едим мясо, фрукты, сыр… Лиза растёт…
— Вырастет и на каше, — отрезал он. — Я в детстве одну картошку ел, и ничего. Смотри за фигурой, а то разнесёт.
Тогда я списала это на заботу. Он же волнуется о нашем бюджете, о моём здоровье. Начала покупать подешевле, готовить проще. Он одобрил.
Потом был эпизод с подругой Викой. Мы договорились сходить в кино, я предупредила его. Он нахмурился: — Опять с этой Викой? Она тебе не пара, Анжел. Мужа бросила, одна болтается, дурной пример. Да и денег не железные. Билеты нынче дорогие.
В кино я не пошла. Вике соврала, что заболела.
С каждым месяцем петля «заботы» затягивалась туже. Он взял на себя все финансовые вопросы. Говорил, что так удобнее, чтобы я «не забивала голову». Выдавал мне деньги на неделю на продукты и «мелочи», требуя потом подробный отчёт. Чеки я должна была сохранять. Если сумма не сходилась на сто рублей, начинался допрос: куда потратила? На пирожное? На ненужную косметику?
Я оправдывалась, чувствуя себя вором. Я ведь действительно иногда покупала Лизе мороженое или себе дешёвую помаду. Это было моё крошечное, жалкое непослушание.
А ещё он начал комментировать мою внешность. Сначала «мило»: «Тебе бы пару кило сбросить, красотка». Потому менее мило: «Что-то тебя расперло, пора на диету». Потом просто: «Жирная».
Я верила ему. Ведь он мой спаситель. Он хочет как лучше. Я села на диету. Стала бегать по утрам. Вес уходил медленно, а критика только усиливалась. Я чувствовала себя уродливой, неуклюжей, недостойной такого успешного мужа. Моя уверенность, едва начавшая прорастать, была вытоптана на корню.
И вот, спустя пять лет, я ехала в такси к подруге, с дочерью и спортивной сумкой, и в голове звучал не его оскорбительный крик, а тихий, настойчивый вопрос: «А что, если квартира — моя?»
Вика жила в однокомнатной квартире на окраине. Её развод два года назад был громким и быстрым — она не стала терпеть измену, выгнала мужа, отсудила это жильё и с тех пор клялась, что «никогда больше». Она открыла дверь в растерзанном халате, с маской на лице, но увидев нас с сумками и заплаканную Лизу, всё поняла без слов.
— Всё, хватит. Заходите.
Через час Лиза, накормленная горячими бутербродами и уложенная на раскладном диване, спала. Мы с Викой сидели на кухне с чаем. Я рассказала всё. С самого начала. Не оправдываясь, не приукрашивая. Про контроль, про унижения, про сегодняшний вечер.
Вика молча слушала, курила одну сигарету за другой. Потом спросила: — И что теперь?
— Не знаю, — честно призналась я. — Я просто не могла остаться там ещё на секунду. Но уезжая, я вспомнила… Квартира. Она оформлена на меня.
Вика выпустила дым колечком. — Серьёзно? А он как согласился?
— Это долгая история, — я вздохнула. — И связана она с его жадностью.
***
Чтобы понять, как трёхкомнатная квартира в относительно приличном районе оказалась оформлена на меня, а не на успешного предпринимателя Вячеслава, нужно вернуться на четыре года назад. Как раз тогда его бизнес пошёл в гору. Одна мастерская превратилась в две, потом он приобрёл третью, в соседнем районе. Деньги потекли рекой, и он заговорил о покупке жилья. «Надоело скитаться по съёмным, — говорил он. — Купим своё. Большое. Чтобы и для Лизы комната была, и для будущего наследника».
Я сияла от счастья. Свой дом! Стабильность, о которой можно только мечтать. Мы ездили по выставкам новостроек, смотрели «вторичку». Вячеслав вёл себя как настоящий хозяин жизни: оценивал планировки, ворчал о ценах, торговался до хрипоты.
И вот нашли. «Хрущёвку», но с хорошим ремонтом, в чистом дворе, рядом школа и садик. Хозяева — пожилая пара, уезжали к детям в другой город. Цена была адекватной. Вячеслав уже потирал руки.
Тут-то и появилась первая проблема. Его бизнес, несмотря на внешний лоск, был построен на… шатком фундаменте. Большая часть денег проходила мимо официальной бухгалтерии. «Серая» схема, наличные, минимальные налоги — в общем, всё как у многих мелких предпринимателей. И для получения ипотеки нужна была официальная, белая зарплата. У Вячеслава её не было. Вернее, она была мизерной, меньше прожиточного минимума.
— Бред! — бушевал он. — Я реально зарабатываю в десять раз больше, а эти идиоты в банке смотрят только на бумажки!
Предлагали вариант — оформить квартиру на меня. У меня была официальная работа в салоне, пусть и с небольшой, но «белой» зарплатой. И чистая кредитная история.
— Ничего страшного, — успокаивал он меня, когда я засомневалась. — Мы же семья. Что твоё, то моё, что моё, то твое. Просто формальность. Главное — въехать.
Я согласилась. Глупая, благодарная, я верила каждому его слову. Кредит оформили на меня. Первый взнос он внёс наличными. Платить должен был он же, конечно. Просто переводил мне деньги, а я уже отправляла их в банк.
Первые полгода всё шло чётко. Потом начались «задержки». «Сезон, денег в обороте мало», «клиенты задерживают оплату», «нужно новое оборудование купить». Я начинала нервничать — просрочка по кредиту ведь на мне. Он отмахивался: «Не гони волну, справлюсь».
Однажды я не выдержала и предложила: «Давай я буду больше работать, сэкономим на чём-то, вдвоём потянем». Он возмутился: «Ты что, не доверяешь? Я же говорю — будут деньги! Ты хочешь, чтобы все знали, что я не могу семью содержать?» Стыд, который он умело во мне культивировал, сделал своё дело. Я замолчала.
И тогда, тайком от него, я стала откладывать. По пятьсот рублей, по тысяче. Сдавала кровь (у меня редкая группа), брала дополнительные часы в салоне, подрабатывала шитьём на дому. Деньги — смешные, крошечные — я прятала на старую сберкнижку, открытую ещё в юности на другом конце города. Это была моя «чёрная» касса, моя тайная свобода. На эти деньги я иногда покупала Лизе то, что он считал излишеством: красивый рюкзак, билет в цирк, книгу с картинками.
Квартира между тем постепенно, по капле, выплачивалась. В основном, за счёт моих скрытых трудов и его периодических вливаний. И вот, за год до «печеньевого» вечера, кредит был закрыт. Мы получили заветные документы. Я держала в руках свидетельство о собственности. Там было одно имя: Анжела Сергеевна Михеева (моя девичья фамилия, которую я сохранила в паспорте). Он тогда похлопал меня по плечу: «Молодец, хозяйка. Теперь у нас есть свой угол».
Я ждала, что он предложит переоформить долю на него. Или вообще переписать. Но нет. Он словно забыл об этом. Я однажды осторожно намекнула: «Славик, а может, тебе часть оформить? Для порядка?»
Он посмотрел на меня так, будто я предложила сжечь эти бумаги. — Зачем? Лишние расходы на нотариуса, налоги. И так всё наше. Ты же не собираешься меня выгонять? — Он засмеялся, но в смехе прозвучала лёгкая угроза.
Я поспешила согласиться: «Конечно нет!» И тему закрыли.
Теперь, сидя на кухне у Вики, я понимала: его жадность, нежелание платить налоги и оформлять всё по закону, сыграли мне на руку. Юридически квартира была моей. На сто процентов.
— Это твой козырь, — сказала Вика, раздавив окурок в пепельнице. — И главный его страх. Он же не просто так хотел квартиру на тебя оформить. Он боялся, что если что-то пойдёт не так в бизнесе, имущество могут взыскать. А так — ты прикрытие. Красиво, да?
У меня сжалось сердце. Всё это время я была не просто женой, а живым щитом, буфером между его сомнительными делами и законом.
— Значит, я могу его выгнать? — спросила я, не веря своим словам.
— Можешь, — кивнула Вика. — Но это только полдела. Есть же ещё Лиза. Алименты. И… — она помолчала, — ты же его знаешь. Он так просто не отступится. Начнёт давить, угрожать, манипулировать. Особенно через дочь.
Как будто услышав своё имя, Лиза пошевелилась на диване и проснулась. Она села, потёрла глаза, и её взгляд упал на меня. В нём был не детский вопрос, а взрослая, горькая понимание.
— Мама, мы больше не вернёмся к папе?
Я подошла, обняла её. — Нет, солнышко. Не вернёмся.
— А он будет кричать на тебя? Опять?
— Не будет. Я обещаю.
Вика смотрела на нас, и в её глазах мелькнула решимость. — Ладно. План действий. Первое: завтра идём к юристу. У меня знакомая, Наталья, она как раз по семейным делам. Второе: собираем все документы на квартиру, твой паспорт, свидетельства. Третье: готовься к войне. Потому что он уже, наверное, обзванивает всех, представляя себя брошенным героем.
Она оказалась права. Мой телефон, который я выключила в такси, включать не хотелось. Вика дала мне свой старый. Первым делом я позвонила в салон, предупредила, что заболела и пару дней не выйду. Хозяйка, Елена, отнеслась с пониманием, спросила, не нужна ли помощь. Ещё один лучик поддержки.
А потом Вика включила свой телефон. Начали приходить сообщения. От общих знакомых. «Вика, что там у Анжелы? Славка говорит, она сбежала с любовником, дочь украла!», «Правда, что Анжела психанула и всё бросила? Он в шоке, бедняга!».
Он уже вёл свою, привычную линию обороны: жертва, преданный муж, которого бросила неблагодарная истеричка.
— Свинья, — без эмоций констатировала Вика. — Классика.
Я смотрела на экран, и внутри не поднималась ни злость, ни обида. Был только тот же холодный, ясный покой. Пусть говорит. Пусть врёт. Его слова больше не имели надо мной власти.
Но одно сообщение заставило меня насторожиться. От его матери, Фаины Петровны. Написала Вике, хотя они не общались годами: «Виктория, передай Анжеле, чтобы одумалась. Мужик ей кровную крышу дал, а она вон как отблагодарила. Пусть возвращается, пока Слава добрый. А то останется на улице с ребёнком. И дочку нашу верните, это его кровь!»
Угроза. Ещё робкая, но уже ясная. «Его кровь». Ключевые слова.
— Вика, — сказала я тихо. — А что, если он попробует отобрать у меня Лизу?
Подруга похолодела. — Не дадим. Ни за что.
Но в её голосе прозвучала неуверенность, которую она старалась скрыть. В нашей системе, увы, отцы часто оказывались в выигрышной позиции, особенно если они «обеспеченные и респектабельные», а матери — «нестабильные и сбежавшие из семьи».
Лиза прижалась ко мне сильнее, как будто почувствовав опасность. — Мама, я с тобой. Только с тобой.
Я обняла её, целуя в макушку. — Я знаю, зайка. Я знаю.
Ночь я почти не спала. Лежала на раскладушке рядом с диваном, где ворочалась Лиза, и слушала храп Вики. В голове крутились обрывки мыслей, страхов, воспоминаний. И вдруг, как вспышка, я увидела его лицо за ужином. Не злое, не искажённое злобой. А самодовольное. Уверенное в своей полной и безоговорочной победе. Он был уверен, что я сломлюсь. Что поползу назад, просить прощения. Как делала всегда.
Но в этой вспышке я увидела и другое. Маленькую, едва уловимую трещинку в этой уверенности. Мгновение, когда он отшатнулся от моего взгляда. Он испугался. Не моих слёз, не истерики — их он умел подавлять. Он испугался моего спокойствия. Моего молчаливого ухода.
И в этой трещине была моя надежда.
Утром, пока Лиза смотрела мультики, мы с Викой отправились к юристу. Наталья оказалась женщиной лет сорока, с умными, внимательными глазами и манерой говорить быстро и по делу. Я всё рассказала. Про унижения, про финансовый контроль, про оскорбления при ребёнке. Показала скриншоты сообщений от его матери (Вика переслала). Рассказала про квартиру.
Наталья делала пометки в блокноте. — Свидетельств психологического насилия, к сожалению, недостаточно для лишения его родительских прав или гарантированного оставления ребёнка с вами. Но они важны для общей картины. Квартира — ваш серьёзный актив. Она полностью ваша, приобретена в браке, но на ваше имя и с вашим кредитом. Это плюс. Теперь о дочери. Её мнение, учитывая возраст (10 лет), суд будет учитывать. Вы говорили с ней?
— Говорила. Она не хочет жить с отцом. Боится его.
— Это нужно будет зафиксировать. Возможно, привлечь психолога. Теперь самый главный вопрос: что вы хотите? Развод? Определение порядка общения с отцом? Алименты?
Я глубоко вдохнула. — Я хочу развод. Хочу, чтобы Лиза осталась со мной. Хочу алименты. И хочу, чтобы он выехал из моей квартиры.
Наталья кивнула. — Реалистично. Но готовьтесь к сопротивлению. Он не отдаст ничего просто так. Особенно учитывая его… как вы сказали, жадность. Алименты — это регулярные выплаты. И жильё он терять не захочет. У вас есть что-то ещё? Какие-то доказательства его недостойного поведения? Может, угрозы? Записи?
Я покачала головой. — Нет. Я никогда не записывала.
— Жаль. Часто в таких случаях помогает, если есть свидетельства, что он представляет опасность для ребёнка. Моральную или физическую. Подумайте. Может, дочь что-то рассказывала? Что-то видела?
Мы вышли от Натальи с папкой документов и списком того, что нужно собрать. В воздухе пахло осенней сыростью и приближающимися трудностями. Вика курила у подъезда.
— Ну что, капитан? — спросила она.
— В бой, — ответила я, и в голосе впервые зазвучали твёрдые ноты.
Первым делом мы поехали в мою квартиру. Вернее, в нашу. Мне нужно было забрать документы, некоторые вещи Лизы, мои инструменты для работы. Я боялась этой встречи. Но бояться было некогда.
Он открыл дверь. Выглядел… не выспавшимся. Не грозным, а уставшим. Увидев меня, просиял — старый, проверенный приём: показать, как он страдает.
— Анжел! Наконец-то! Я так волновался! Заходи, давай поговорим как взрослые люди.
— Я не для разговора, — сказала я ровно. — Мне нужны документы и некоторые вещи.
Его лицо натянулось. — Без разговора никуда. Ты вообще понимаешь, что творишь? Дочь увела, скандал на ровном месте устроила. Мать в шоке!
— Фраза «жирная корова» — это и есть «на ровном месте»? — спросила я, переступая порог.
Он замер. Видимо, не ожидал, что я повторю его слова. В них, прозвучавших в тишине прихожей, было что-то гротескное и пошлое.
— Я… я был на эмоциях! — начал он оправдываться. — Ты же сама спровоцировала, с этими своими тряпками!
Я не стала спорить. Прошла в комнату, начала собирать папку с документами из сейфа (ключ от которого, к счастью, был у меня). Он ходил за мной по пятам.
— Ладно, ладно, я погорячился! Извини! Вернёшься, и забудем. Давай как раньше.
— Как раньше? — я обернулась. — Как это? Когда ты контролируешь каждый мой шаг, каждую копейку? Когда ты называешь меня жирной и никчёмной при нашей дочери? Нет, Вячеслав. Так, как раньше, больше не будет. Никогда.
Он покраснел. Доброжелательная маска сползла, обнажив привычную злость. — Ты куда собралась? К этой своей подстилке Вике? Думаешь, она тебя прокормит? У тебя же ни гроша за душой! Или уже нового нашла? Да?
Я молча положила в сумку свидетельства и паспорта. Потом зашла в комнату Лизы, собрала её школьные тетради, любимые книги, игрушку — плюшевого зайца, с которым она не расставалась с детства.
— Ты даже не подумала о Лизе! — сменил тактику он. — Она же без отца! Я подам в суд, отберу её! У меня возможности есть, а ты кто? Парикмахерша без жилья!
Это была первая прямая угроза. Та самая, которой я боялась. Я остановилась, сжимая в руке зайца. — Попробуй. Но сначала посмотри документы на квартиру. На чьё имя она оформлена.
Он остолбенел. Видимо, за суматохой он совсем забыл об этом «техническом моменте». — Ты… ты что, хочешь меня выгнать? Это моя квартира! Я за неё платил!
— Платил? — я подняла на него глаза. — Кредит был на мне. Закрывала его я, откладывая с каждой своей зарплаты и сдавая кровь. Твои вливания были, но они покрыли меньше половины. Юридически это моя собственность. Приобретённая в браке, но на моё имя. И я имею полное право потребовать тебя освободить её.
Его лицо побелело. Жадность, его главный двигатель и главная слабость, получила удар прямо в сердце. Он вложил сюда деньги, считал это своей крепостью. А крепость оказалась бумажной.
— Ты… ты меня обманула! — выдохнул он.
— Нет, — тихо сказала я. — Это ты меня всё время обманывал. Во всём.
Я взвалила сумку на плечо и направилась к выходу. Он не пытался меня остановить. Стоял посреди гостиной, пошатываясь, как после удара.
— Анжела! — крикнул он мне вслед. — Ты пожалеешь! Клянусь, ты горько пожалеешь!
Дверь захлопнулась. На лестничной площадке я прислонилась к стене, давая дрожащим коленям прийти в себя. Страх отступил, оставив после себя странную, почти головокружительную лёгкость. Первый раунд был за мной.
Но война, как и предсказывала Вика, только начиналась.
***
Следующие две недели прошли в странном, напряжённом затишье. Я с Лизой осталась у Вики. Хозяйка салона, Елена, оказалась золотым человеком — разрешила мне брать работу на дом, стричь и красить клиентов у себя в квартире в свободные часы, чтобы не терять доход. Денег катастрофически не хватало, но моя тайная сберкнижка, пополняемая пять лет, стала спасательным кругом. Там оказалось около ста пятидесяти тысяч. Сумма, немыслимая для меня раньше. На эти деньги я оплатила услуги юриста, купила Лизе новую зимнюю куртку (старая стала мала) и откладывала на будущую аренду, если придётся съезжать от Вики.
Вячеслав звонил. Сначала каждый день, потом через день. То угрожал, то умолял, то пытался давить на жалость. Я не брала трубку. Сообщения читала, но не отвечала. Юрист, Наталья, советовала вести дневник инцидентов: фиксировать все его попытки выйти на контакт, угрозы. Я завела тетрадку и скрупулёзно записывала: «12 октября, 18:30 — 5 пропущенных вызовов. Сообщение: «Верни дочь, сука». «14 октября, 10:15 — звонок от неизвестного номера. Молчание, потом сброс. Возможно, он».
Лиза ходила в школу из дома Вики. Это было далеко, две пересадки на автобусе. Она не жаловалась. Стала тихой, замкнутой. Учительница позвонила как-то вечером, спросила, всё ли в порядке дома, потому что Лиза на уроке расплакалась, когда зашла речь о семье. Мне стало мучительно больно. Моя война ломала жизнь дочери.
Однажды после школы она пришла и сказала: — Мам, папа ждал меня у школы.
У меня похолодело внутри. — И что?
— Подошёл, сказал, что скучает. Дал конфет. Я не взяла. Он сказал, что ты меня настраиваешь против него, что ты злая. И что он скоро заберёт меня к себе, в наш дом.
Я обняла её, пряча дрожь в голосе. — Он не заберёт. Я никогда тебя не отдам. И я не злая. Я просто защищаю нас.
— Я знаю, — прошептала Лиза, прижимаясь ко мне. — Я боюсь его, мама.
Это «боюсь» стало для меня самым страшным признанием. Я позвонила Наталье, рассказала. Она посоветовала написать заявление в полицию о том, что бывший супруг предпринимает попытки общения с ребёнком против воли матери и это травмирует ребёнка. Но доказательств, кроме слов Лизы, не было. Конфету она не взяла, свидетелей он, видимо, выбирал так, чтобы их не было.
Война перешла в фазу мелких, изматывающих диверсий. Мне позвонили из салона — приходил какой-то мужчина, интересовался, здесь ли работает Анжела Михеева, «ведёт себя неадекватно, может, вы её уволите?». К счастью, Елена сразу поняла, в чём дело, и послала его. Но осадок остался.
Потом я обнаружила, что с моей банковской карты, которую я оставила дома и забыла заблокировать, пропала небольшая сумма — три тысячи рублей. Сняли в банкомате. Я позвонила в банк, карту заблокировали, написали заявление о мошенничестве. Подозревала, конечно, кого. Но доказать — снова проблема.
А потом случился эпизод, который заставил меня понять: он не остановится ни перед чем.
Вика работала диспетчером в такси. Её график был сменный, и иногда она оставалась на ночь. В одну из таких ночей, ближе к полуночи, в дверь её квартиры начали звонить. Настойчиво, долго. Я не спала, читала. Лиза испуганно приподнялась на диване.
— Кто это? — прошептала она.
— Не знаю, сиди тут, — я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Вячеслав. Не один. С ним был его брат Стас и ещё один крупный, незнакомый мужчина в спортивном костюме.
— Анжела! Открывай! Знаю, что ты там! — стучал он в дверь. — Забери свои вещи и выходи! И дочь верни!
— Уходите, — сказала я сквозь дверь, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иначе вызову полицию.
— Вызывай! — заорал он. — Я отцу ребёнка! Я имею право её видеть! Ты её украла!
Стас что-то прошипел ему на ухо, но тот не унимался. Незнакомец молча стоял в сторонке, наблюдая. Видимо, «для массы».
Я уже набирала 102, когда внизу хлопнула дверь и послышались громкие голоса. Это вернулась Вика, задержавшаяся на работе. Увидев эту компанию у своей двери, она, как потом рассказывала, «взъярилась».
— Вы что здесь, ублюдки, делаете? — закричала она с лестничного пролёта. — Сейчас ментов вызову, и вы отъедете за вымогательство и нарушение общественного порядка! У меня камера в подъезде стоит, всё видно!
Угроза камеры подействовала. Стас дернул Вячеслава за рукав. — Слав, давай свалим. Не надо скандала.
Тот ещё попытался что-то выкрикнуть, но его уже тащили вниз. Вика, красная от ярости, поднялась, отперла дверь. — Всё в порядке?
— Да, — я выдохнула, опуская телефон. Лиза плакала, уткнувшись лицом в подушку.
Этот ночной визит стал последней каплей для Вики. — Всё, Анж, хватит. Завтра же меняем замки. И ставим дополнительную цепочку. И в полицию пишем. Это же уже посягательство на жилище!
На следующий день мы написали заявление. Приняли его неохотно, сказали «разберёмся». Но факт был зафиксирован. Я добавила распечатку с камеры подъезда (Вика не врала, камера действительно была), где чётко было видно троих мужчин, один из которых лупил в дверь.
Этот инцидент имел неожиданное последствие. Через пару дней мне позвонила… мать Вячеслава, Фаина Петровна. Голос у неё был не язвительный, а усталый.
— Анжела, это Фаина Петровна. Можно поговорить?
— Говорите, — насторожилась я.
— Я про ту ночь знаю. Что Слава к тебе приходил. С братом и каким-то грубияном. Это непорядок. Я его отчитала.
Я молчала, удивлённая.
— Слушай, — продолжала она. — Я, конечно, за сына всегда. Но я не слепая. Я видела, как он с тобой обращался. Слышала, что говорил. Нехорошо это. И с Лизой он… не умеет. Только криком. Ты не подумай, я не против него. Но… ребёнка пугать — это последнее дело.
В её голосе звучала неподдельная тревога. Не за меня, конечно. За внучку. За «кровь».
— Фаина Петровна, я не хочу ссор. Я хочу, чтобы Лиза росла в спокойствии. А с Вячеславом это невозможно.
— Понимаю, — вздохнула она. — Он у меня такой… в отца. Тот тоже был жадный до денег и грубый. Я-то терпела, времена такие были. А сейчас… — она помолчала. — Ладно. Я не буду вмешиваться. Но и помогать против сына не стану. Просто… береги Лизу.
Она положила трубку. Я долго сидела с телефоном в руке. Этот разговор был маленькой, но важной победой. Самый верный его союзник, мать, дала трещину. Она не перешла на мою сторону, но и не будет слепо ему помогать. Значит, в его тылу не всё спокойно.
Тем временем Наталья готовила иск о разводе и определении места жительства ребёнка. Мы собирали характеристики: с моей работы, от учительницы Лизы, от соседки Вики. Всё шло медленно, бюрократично. Каждый день требовал сил.
И вот однажды, когда я была одна (Вика на работе, Лиза в школе), раздался звонок в дверь. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял… Стас. Один. Без своей язвительной жены. Выглядел он не агрессивно, а скорее неловко.
— Анжела, можно на минуту? — попросил он.
Я приоткрыла дверь, оставив цепочку. — Что нужно?
— Можно войти? Слово сказать. Одно.
Он был без пальто, в тонком свитере, и дрожал от холода. Я, скрепя сердце, впустила его. Он постоял в прихожей, мялся.
— Слушай, я… я не оправдываю Славку. Он, конечно, мудак. Но… — Стас тяжело вздохнул. — Он же мой брат. И он реально в жопе сейчас.
— В какой это жопе? — холодно спросила я.
— С бизнесом. Налоговая начала проверку. Какую-то стружку сняли. Говорят, уклонение в крупном размере. Штрафы будут огромные. Может, и уголовка светит.
Меня это не удивило. Его «серая» схема рано или поздно должна была дать сбой.
— И что? — спросила я.
— И он, блин, с ума сходит! Думает, что это ты настучала! Что ты мстишь!
Я рассмеялась. Сухо, без веселья. — Я даже не знаю, в какую налоговую ему нужно. У меня своих проблем хватает.
— Я знаю, что не ты, — поспешно сказал Стас. — Я ему говорю — не она. Но он не слушает. Он сейчас как зверь загнанный. И… — Стас посмотрел на меня умоляюще, — он сказал, что если ему придётся туго, то и ты не увидишь Лизу. Что найдёт способ. Любой.
Ледяная рука сжала моё сердце. Любой. Это слово повисло в воздухе.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я.
— Потому что я… я видел, как он с Лизой у школы говорил. И как она его боится. Я не ангел, но дети… это святое. И ещё… — он опустил глаза, — Лера, моя, она ведь тоже от меня ушла. Неделю назад. Сказала, что надоело жить с подкаблучником и нищебродом. И я теперь один. И понимаю, как, наверное, тебе было.
В его голосе прозвучала такая искренняя боль, что моя настороженность немного ослабла.
— Что ты хочешь, Стас?
— Хочу, чтобы ты была осторожна. Он реально может наделать дел. И… если что, если он будет делать что-то против Лизы, позвони мне. Я попробую его остановить. Как брат.
Он оставил свой номер на клочке бумаги и ушёл, так же тихо, как и пришёл. Я долго сидела, разглядывая этот номер. Враги и союзники в этой войне менялись местами с головокружительной скоростью.
И тут в голове у меня щёлкнуло. Налоговая. Проверка. Его слабость — жадность, стремление сэкономить на всём, в том числе на налогах, — оборачивалась против него. И он, загнанный в угол, становился ещё опаснее. Но в этой опасности была и его ахиллесова пята. Он боялся огласки, боялся потерять лицо, статус, деньги. А что, если бы у меня были доказательства его махинаций? Не просто подозрения, а конкретные улики?
Я вспомнила, как год назад, поздним вечером, я принесла ему чай в кабинет (так называлась заставленная бумагами комнатушка в квартире). Он сидел за столом, разговаривал по телефону. Говорил громко, уверенно: «…да я им эти накладные левые подкину, они и пикнуть не посмеют… Главное — кассу чистую вести, а остальное — фигня…». Увидев меня, он нахмурился и быстро закончил разговор. Тогда я не придала этому значения. Сейчас же эти обрывки фраз сложились в мозаику.
Но одного моего воспоминания мало. Нужны были документы. Бумаги. А у меня к ним доступа не было.
Вечером я рассказала об этом Вике. Она задумалась. — Знаешь, а ведь у Стаса, наверное, есть доступ. Он же у него в бизнесе чем-то там помогает. Водителем, что ли.
— Но он не отдаст их просто так. Он же брат.
— Брат-то брат, но он же тебя предупредил. И от Леры ушёл. Может, в нём ещё что-то человеческое осталось. Рискнёшь поговорить?
Я не знала. Довериться Стасу, который ещё недавно хихикал, когда меня унижали? Это был огромный риск. Но другого выхода не было.
Я решила подождать. Посмотреть, как будут развиваться события.
А события развивались стремительно. Через неделю Наталья сообщила, что суд назначил предварительное заседание по нашему делу о разводе и определении места жительства ребёнка через месяц. Нужно готовиться.
А ещё через три дня случилось то, чего я боялась больше всего. Мне позвонила учительница Лизы, Надежда Ивановна. Голос её дрожал: — Анжела Сергеевна, вы не волнуйтесь, Лиза в порядке, но… к ней в школу приезжал отец. С представителем органов опеки.
У меня земля ушла из-под ног. — Что?
— Да. Они провели с ней беседу. Спрашивали, как она живёт, где, хватает ли еды, любит ли маму и папу. Лиза, бедняжка, вся в слезах. Я вмешалась, сказала, что без уведомления матери такие беседы проводить нельзя. Они извинились, ушли. Но… бумагу какую-то оставили.
Опека. Он ударил ниже пояса. Подал заявление, что я, якобы, ненадлежащая мать: не имею постоянного жилья (живу у подруги), работы (о моих подработках он не знал), могу представлять опасность для ребёнка. И, конечно, вспомнил мой «побег из семьи», представив его как неадекватный поступок психически неуравновешенной женщины.
Я бросила всё, помчалась в школу. Лиза сидела в кабинете у психолога, пила чай. Увидев меня, бросилась ко мне на шею и разрыдалась.
— Мама, они спрашивали, бьёт ли тебя папа! И хорошо ли ты меня кормишь! Я сказала, что ты самая лучшая! А папа… папа сказал, что если я буду плохо говорить про него, он меня заберёт в детдом!
Внутри у меня всё перевернулось. Детдом. Он пугал нашу дочь детдомом.
Надежда Ивановна дала мне копию бумаги, которую оставили из опеки. Уведомление о проведении проверки условий жизни несовершеннолетней Лизы Михеевой по месту фактического проживания. Проверка — через два дня.
Вот она, самая страшная угроза. Он играл по-крупному. Он пытался отобрать у меня ребёнка через государственные органы, используя моё временное шаткое положение.
Я позвонила Наталье. Та выслушала и сказала: — Это серьёзно. Но не смертельно. Они проверяют условия. У Вики квартира приличная, чистая, есть где спать, есть еда. У вас есть доход, хоть и неофициальный. Главное — показать, что ребёнок ухожен, любим, и что его мнение — быть с матерью. Собирайте все справки, какие можете. И… будьте готовы, что он может подкупить кого-то в опеке. Такое бывает.
Последние слова повергли меня в ужас. Его жадность, но у него были деньги на взятки. А у меня — только правда. Которая, увы, не всегда побеждала.
Вечером того дня я сидела, уставившись в стену, и чувствовала, как меня накрывает волна отчаяния. Я так старалась, так боролась, а он одним движением мог всё перечеркнуть. Забрать Лизу. Мою девочку.
В дверь постучали. Я машинально встала, открыла. На пороге стоял Стас. На этот раз он выглядел испуганным.
— Анжела, ты в курсе про опеку?
— В курсе, — безжизненно ответила я.
— Это он. Он через знакомого одного, бывшего мента, договорился. Дал денег. Чтобы тебя признали неподходящей матерью.
Я закрыла глаза. Так и есть.
— Но я… я кое-что достал, — прошептал Стас, оглядываясь. Он сунул мне в руки толстую синюю папку. — Это копии. Накладные, отчёты, распечатки звонков. Там всё. Как он налоги обходил. Как откаты давал. Всё. Оригиналы у него в сейфе на работе, но и это сойдёт.
Я смотрела на папку, не веря своим глазам. — Зачем, Стас? Почему?
Он потёр лицо ладонями. — Потому что он перешёл все границы. Детдомом пугать… Наша мать, когда узнала, в слёзы ударилась. Сказала, что такого от сына не ожидала. И ещё… — он горько усмехнулся, — Лера ушла-то не просто так. Она с его лучшим другом сбежала. Которому он тоже «откаты» давал. Круг замкнулся. Он всех вокруг использует. И я, дурак, всё это видел и молчал. Больше не могу.
Я взяла папку. Она была тяжёлой. Не только физически.
— Спасибо, Стас.
— Не благодари. Просто… используй это с умом. И береги Лизу. Она хорошая девочка.
Он ушёл. Я осталась одна с папкой, полной грехов моего мужа. Оружием, которое он сам себе создал.
Теперь у меня был выбор. Использовать эти документы, чтобы прижать его по-крупному, через ту же налоговую. Но это означало бы гарантированную уголовку для него. И тогда он, загнанный окончательно в угол, стал бы совершенно непредсказуем. Или использовать их как козырь в переговорах. Чтобы заставить его отозвать заявление в опеку и согласиться на мои условия развода.
Наталья, когда я ей всё рассказала, посоветовала второй вариант. — Уголовное преследование — это долго, нервно, и он точно начнёт мстить. А вот шантаж… то есть, использование информации для достижения договорённости — может сработать быстрее. Он не захочет тюрьмы и конфискации имущества. Предложите ему тихий развод на ваших условиях в обмен на молчание.
Это было рискованно. Но другого пути не было.
Я написала Вячеславу СМС: «Нам нужно встретиться. Без свидетелей. Завтра, в 18:00, в кафе «Весна» на Ленинградской. Приходи. Если не придёшь — пожалеешь». Я специально выбрала нейтральное, публичное место.
Он ответил через минуту: «Буду».
***
Кафе «Весна» было нелюбимым местом Вячеслава. «Понтовое», говорил он, «ценники задраны, порции как у птички». Но оно было в центре, прозрачное, с большими окнами, и там всегда были люди. Мне нужна была публичность как гарантия безопасности.
Я пришла раньше, заняла столик у окна. Напротив посадила свою большую сумку, куда положила ту самую синюю папку. Руки были ледяными, но внутри царил тот же холодный, выверенный покой. Я ждала.
Он вошёл ровно в шесть. Выглядел… постаревшим. Под глазами синяки, щетина, пальто помятое. Увидев меня, он напрягся, но подошёл, грузно опустился на стул.
— Ну? — бросил он, не здороваясь. — Что за спектакль?
— Не спектакль, — сказала я ровно. — Деловое предложение.
Официантка подошла, мы заказали кофе. Он нервно постукивал пальцами по столу.
— Я слушаю.
Я открыла сумку, достала папку. Положила её между нами на столик.
— Это копии. Накладные на списанные шины, которых никогда не было. Распечатки звонков с чиновниками из ГИБДД, которым ты «благодарности» передавал. Отчёты о завышенных расходах на аренду. Всё, что нужно налоговой, чтобы возбудить дело о крупном уклонении. И, думаю, не только налоговой.
Он побледнел. Глаза выкатились, уставившись на папку, будто на ядовитую змею.
— Откуда?.. — прошипел он.
— Неважно. Важно, что это есть. И оригиналы, как я понимаю, у тебя в сейфе. Который, кстати, легко вскрыть по решению суда.
Он молчал, переваривая информацию. Потенциальный тюремный срок, конфискация, крах всего, что он строил. Его жадность, его желание сэкономить на налогах, обернулось против него самым страшным образом.
— Ты… ты хочешь меня посадить? — голос его дрогнул. Впервые за всё время я услышала в нём не злость, а страх. Настоящий, животный страх.
— Нет, — ответила я. — Я не мстительница. У меня другие цели.
— Какие? — он схватился за соломинку.
— Ты отзываешь своё заявление в органы опеки. Пишешь оттуда, что разобрался, что я прекрасная мать, и всё это было недоразумением. Даёшь нотариальное согласие на развод без оспаривания места жительства Лизы. Она остаётся со мной. Ты выплачиваешь алименты — официально, по суду, в размере, который установят. И освобождаешь мою квартиру в течение месяца.
Он слушал, и лицо его постепенно багровело. — Ты с ума сошла? Квартиру отдать? Алименты платить? Да я…
— Ты что? — я перебила его, и мой голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты сядешь. На пять-семь минимум. Твои мастерские закроют, имущество опишут. Ты станешь нищим, с судимостью. И Лизу ты всё равно не получишь, потому что суд не отдаст ребёнка отцу-уголовнику. Выбирай.
Он задохнулся, словно ему перекрыли кислород. Сел, обхватив голову руками. — Это шантаж. Чистой воды шантаж.
— Это предложение, — поправила я. — Ты ведь сам всё время учил меня, что в жизни всё строится на взаимовыгодных сделках. Вот и я предлагаю сделку. Твоя свобода и относительное финансовое благополучие — в обмен на спокойную жизнь для меня и Лизы.
Он поднял на меня глаза. В них плескалась ненависть, бессильная ярость и… расчёт. Он взвешивал. Его жадность, его любовь к деньгам и комфорту боролась с желанием мне насолить любой ценой.
— А если я не соглашусь? — пробормотал он. — Если сожгу оригиналы?
— Копий достаточно, — парировала я. — И у налоговой уже идёт проверка, как я слышала. Им только копий подкинуть. А оригиналы… они ведь не только в твоём сейфе, правда? Стас, наверное, кое-что припрятал. На всякий случай.
Имя брата подействовало на него, как удар током. — Стас? Он?.. Предатель!
— Он человек, у которого есть совесть. В отличие от некоторых.
Кофе принесли. Мы молча сидели, наблюдая, как тает пена на капучино. Битва титанов в чашке.
— Ладно, — проскрипел он наконец. — Согласен. Но с условиями. Квартиру я освобожу, но ты выплачиваешь мне компенсацию. Половину её стоимости. Я же в неё вкладывался!
Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Даже сейчас, загнанный в угол, он пытался торговаться.
— Никакой компенсации, — сказала я твёрдо. — Ты прожил в моей квартире пять лет, не платя за аренду. Считай, что это компенсация. А свои вложения ты давно отбил на экономии на налогах, которую мне теперь приходится расхлёбывать.
— Ты сука! — вырвалось у него.
— Возможно, — согласилась я. — Но это не меняет условий. Ты согласен или нет?
Он долго молчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Потом кивнул. Едва заметно.
— Да. Чёрт с тобой. Согласен.
— Отлично. Завтра в десять утра у моего юриста. Подпишем соглашение. А потом ты идёшь в опеку и отзываешь заявление.
— А как я узнаю, что ты не сольёшь эти бумаги в налоговую потом?
— Ты мне доверяешь ровно настолько, насколько я доверяю тебе. Но если ты нарушишь договорённость — я нарушу свою. Это паритет.
Мы расплатились, каждый за себя. Он ушёл, пошатываясь. Я осталась, допивая остывший кофе. Руки дрожали теперь, когда всё было позади. Адреналин отступал, оставляя пустоту и усталость.
Но внутри теплилась маленькая, осторожная победа. Я выстояла. Я не сломалась.
На следующий день в офисе у Натальи мы подписали мировое соглашение. Вячеслав был мрачен, но подписывал, не глядя. Потом он действительно съездил в опеку. Наталья проверила — заявление отозвано.
Через неделю суд утвердил наше соглашение. Развод. Лиза оставалась со мной. Алименты — четверть его официального дохода (который, конечно, был мизерным, но хоть что-то). И обязательство освободить квартиру в течение 30 дней.
Казалось, война закончилась. Я стала искать варианты аренды, чтобы съехать от Вики. С деньгами было туго, но я рассчитывала сдать свою квартиру, а на эти деньги снимать что-то маленькое. План был.
Но я забыла, с кем имею дело. Вячеслав не был бы собой, если бы просто смирился.
***
Прошло три недели. Вячеслав из квартиры не выезжал. На мои звонки и сообщения не отвечал. Через Наталью мы отправили ему официальное уведомление с напоминанием о сроке. Молчание.
На 28-й день я решила поехать сама. Взять с собой Вику для поддержки. Мы поднялись на третий этаж. Дверь была закрыта. Я позвонила. Никого. Позвонила ещё раз. И тут дверь открылась.
На пороге стоял он. И не один. Рядом с ним была женщина. Молодая, лет двадцати пяти, стройная, с вызывающе ярким макияжем. Одета в мою домашнюю кофту. Мою.
— О, Анжела! — сказал Вячеслав с нарочитой радостью. — Заходи! Знакомься, это Катя. Моя новая пассия. Решили пожить вместе, присмотреться.
У меня перехватило дыхание. Вика ахнула.
— Ты что творишь? — выдавила я. — Ты же должен освободить квартиру!
— А я и не против! — развёл он руками. — Я съеду. Но Катюшка-то тут прописана. Ну, собирается прописаться. А выписать человека без его согласия, знаешь ли, проблематично. Особенно если она, скажем так, в положении.
Он положил руку на ещё плоский живот девушки. Та самодовольно улыбнулась.
Это был гениальный, подлый ход. Он подсадил в мою квартиру «жильца», которого я не могла просто выгнать. Да ещё и беременного. Юридически это создавало мне колоссальные проблемы. Выселить беременную женщину, даже если она не собственник, — дело почти безнадёжное.
— Ты… ты совсем спятил, — прошептала Вика.
— Я? Я просто устраиваю личную жизнь, — парировал он. — А ты, Анжела, можешь идти своей дорогой. Квартира твоя? Ну и владей. Вместе с новыми жильцами.
Я стояла, глядя на эту парочку, и чувствовала, как последние остатки каких-либо чувств к этому человеку умирают, превращаясь в пепел. Не было ни боли, ни обиды. Только ледяное, беспощадное понимание: этот человек — враг. И с врагом нужно говорить на одном языке.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Играешь грязно. Я предупреждала о последствиях.
— Каких последствиях? — засмеялся он. — Твои бумажки? Я их уже сжёг. Все оригиналы. Проверка налоговой закончилась, штраф заплатил, копеечный. Всё чисто. У тебя нет надо мной власти, Анжела. Ты — ноль.
Он был уверен в себе. Абсолютно. Он думал, что переиграл меня.
— Позвони Стасу, — предложила я. — Спроси, все ли копии он мне отдал.
Его уверенность дрогнула. — Что?
— Ты же не думаешь, что я пришла сюда с пустыми руками? Копии документов лежат в трёх разных местах. И у моего юриста, и у Вики, и в банковской ячейке. И если со мной или с моей дочерью что-то случится, они тут же улетят в налоговую, прокуратуру и ещё в парочку инстанций. Твоя Катя собирается рожать в тюрьме? Или ты думаешь, её статус «беременной» защитит тебя от уголовного преследования?
Лицо девушки, которую он назвал Катей, мгновенно изменилось. Самодовольство сменилось испугом. — Слав, что она говорит? Какая тюрьма?
— Никакой, дура, не слушай её! — огрызнулся он, но было видно, что он напуган.
— Я даю тебе последний шанс, — продолжила я. — Ты и твоя «пассия» собираете вещи и уезжаете отсюда сегодня. Прямо сейчас. Иначе через час эти документы будут не у меня, а там, где им самое место. Выбирай.
Я повернулась и пошла вниз по лестнице. Вика, ошарашенная, поплелась за мной.
— Ты блефуешь? — прошептала она, когда мы вышли на улицу.
— Нет, — ответила я. — У меня действительно есть ещё копии. Стас отдал не всё. Он оставил «на чёрный день». И он дал их мне вчера, когда я сказала, что Вячеслав не выезжает.
Мы сели в машину Вики, стали ждать. Прошло двадцать минут. Полчаса. Я уже начала сомневаться.
И тут дверь подъезда открылась. Вячеслав вышел, таща два чемодана. За ним — «Катя», уже без моей кофты, с недовольным лицом. Они сели в его машину, стоявшую у дома, и уехали. Не оглядываясь.
Мы поднялись в квартиру. В ней царил бардак. Пахло чужими духами и пиццей. Но она была свободна.
Вика обняла меня. — Ты это сделала. Ты его победила.
— Нет, — покачала я головой. — Я просто отстояла то, что моё по праву. Это не победа. Это возвращение на исходную позицию.
Но внутри всё же пела какая-то тихая, ликующая нота. Я выгнала его. Из моего дома.
Остаток дня мы провели, убираясь. Выбрасывали его старые вещи, проветривали комнаты. Когда стемнело, я подошла к окну в гостиной. Там, где когда-то он кричал на меня, теперь была тишина. Моя тишина.
Я позвонила Лизе, которая оставалась у соседки Вики. — Зайка, мы можем вернуться домой. Наш дом.
— Правда? — в её голосе прозвучала такая надежда, что у меня навернулись слёзы.
— Правда.
На следующий день мы перевезли наши нехитрые пожитки из квартиры Вики. Лиза бегала по комнатам, радуясь, как будто вернулась из долгого путешествия. Она обнимала свои стены, свою кровать, своего плюшевого зайца, водружённого на почётное место.
Жизнь потихоньку начала налаживаться. Я вернулась на работу в салон на полный день. Елена, моя хозяйка, узнав всю историю, дала мне аванс и пообещала помощь, если что. Деньги по-прежнему были в дефиците, но уже не так катастрофически. Алименты Вячеслав начал платить — крошечные, но всё же.
Казалось, всё позади. Но я-то знала его. Он не простит унижения. Не простит, что его выставили, да ещё и при новой пассии.
И он не простил.
Через месяц, в один из обычных вечеров, когда я готовила ужин, а Лиза делала уроки, в дверь постучали. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял незнакомый мужчина в костюме и с папкой. Рядом — женщина в строгом платье.
— Кто там? — спросила я.
— Анжела Сергеевна Михеева? Мы из органов опеки и попечительства. Поступило новое заявление. Открывайте, пожалуйста.
Ледяная волна прокатилась по спине. Опять. Он нашёл другой способ.
Я открыла. Они предъявили удостоверения. Вошли.
— Мы вынуждены провести внеплановую проверку, — сказала женщина. — Поступило заявление о том, что вы злоупотребляете алкоголем, оставляете ребёнка одного на длительное время и создаёте условия, опасные для жизни несовершеннолетней.
Это была чистой воды ложь. Но звучало убедительно.
— Это неправда, — сказала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Кто подал?
— Заявление анонимное. Но мы обязаны проверить.
Они прошлись по квартире, заглянули в холодильник (там была домашняя еда), в шкафы (одежда Лизы чистая и аккуратная), проверили, есть ли у ребёнка место для занятий (стол с учебниками). Всё было в идеальном порядке.
— Видите? Всё нормально, — сказала я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
— Вполне, — кивнула женщина. — Но нам нужно поговорить с ребёнком. Наедине.
— Нет, — резко сказала я. — Она уже пережила один такой разговор. Я не позволю снова её травмировать.
— Анжела Сергеевна, вы препятствуете исполнению нами обязанностей, — сказал мужчина. — Это может быть расценено против вас.
Я стояла между ними и дверью в комнату Лизы, чувствуя, как нарастает паника. Они были законны. Они имели право. И они, возможно, были куплены.
И тут из комнаты вышла Лиза. Бледная, но с твёрдым подбородком. — Я не хочу с вами разговаривать. Я хочу, чтобы вы ушли. Моя мама самая лучшая. И мы счастливы здесь. А тот, кто написал на нас, — он плохой человек. И он хочет меня забрать, чтобы маме было больно.
Она говорила чётко, глядя прямо в глаза женщине из опеки. Та отступила на шаг, смущённая.
— Девочка, мы просто хотим убедиться, что тебе ничего не угрожает.
— Мне угрожает только то, что вы слушаете плохих людей, — сказала Лиза. — Уходите, пожалуйста.
Инспекторы переглянулись. Видимо, такой отпор от десятилетнего ребёнка они не ожидали.
— Хорошо, — сказала женщина. — Мы составили акт. Условия удовлетворительные. Но заявление остаётся в деле. Будьте внимательны.
Они ушли. Я заперла дверь, прислонилась к ней и зарыдала. От бессилия, от ярости, от страха. Он не остановится. Он будет изводить меня бесконечно, используя все возможные и невозможные способы.
Лиза подошла, обняла меня за талию. — Мама, не плачь. Мы сильные. Мы справимся.
Но я понимала: так больше продолжаться не может. Нужно было наносить ответный удар. Не оборонительный, а наступательный. Такой, чтобы он навсегда потерял охоту ко мне прикасаться.
И у меня была идея. Опасная, рискованная, но это была единственная возможность поставить точку.
***
План созрел у меня за одну бессонную ночь. Он был простым, как всё гениальное, и рискованным, как прыжок в пропасть. Я решила сыграть на его главной слабости — жадности — и его главном страхе — потере статуса.
У меня были документы, компрометирующие его бизнес. Но передать их в налоговую — значило развязать тотальную войну, в которой пострадала бы и Лиза. Нет, нужно было ударить точечно, так, чтобы он понял: следующего удара не переживёт.
Я вспомнила о его «партнёрах». О тех самых чиновниках из ГИБДД и других контор, которым он платил «откаты» за закрытие глаз на нарушения в его мастерских или за выгодные контракты. Эти люди дорожили своими креслами не меньше, чем он своими деньгами. И они точно не хотели бы скандала.
Я отобрала из папки самые «вкусные» документы — те, где фигурировали конкретные фамилии, суммы, даты. Отсканировала их. Потом написала короткое, деловое письмо. Без угроз, без эмоций. Просто констатация фактов: у меня есть эти документы. Я не собираюсь их публиковать или передавать куда-либо. Пока. Но если ко мне или моему ребёнку будут продолжаться попытки давления через опеку, ложные доносы или любые другие меры, копии этих документов будут отправлены не только в контролирующие органы, но и лично каждому фигуранту, а также в несколько крупных СМИ, специализирующихся на расследованиях.
Я не требовала ничего для себя. Только одного: полного прекращения любой агрессии в наш адрес. Я не писала имён, только должности. Но любой, кто получил бы это письмо, узнал бы себя.
Потом я сделала то, на что решилась бы не каждая женщина в моей ситуации. Я узнала рабочие адреса этих людей. Через знакомых, через открытые источники. И отправила письма. Заказными, с уведомлением. На бумаге. Электронку могли проигнорировать, бумажное письмо с печатью почты — нет.
И параллельно я отправила одно такое же письмо ему. На его рабочую мастерскую. Без подписи. Но он должен был понять, от кого.
А потом я стала ждать.
Первые дни ничего не происходило. Я жила в состоянии постоянной готовности к новому удару. Но удара не было. Ни звонков от опеки, ни анонимных доносов, ни странных личностей у подъезда. Тишина.
Через неделю мне позвонил Стас. — Анжела, что ты наделала?
— Что такое? — спросила я невинно.
— Славка в ярости! Но… он ничего не может сделать. К нему приходили «друзья» из одной конторы. Весьма недружелюбно. Сказали, чтобы он убрал свои семейные разборки подальше от них, а то всем будет плохо. Он, кажется, впервые в жизни реально испугался. Сидит, бухает, но тебя трогать боится. Что ты им всем отправила?
— Письма, — коротко сказала я. — Деловые предложения.
Стас засмеялся. — Жёстко. Но эффективно. Молодец. Держи его на коротком поводке.
Ещё через несколько дней раздался звонок в дверь. Я подошла, осторожно посмотрела в глазок. На площадке стоял Вячеслав. Один. Без чемоданов, без новой пассии. Выглядел он… сломленным.
Я открыла, оставив цепочку. — Что нужно?
— Поговорить, — сказал он глухо. — Пожалуйста.
Я впустила его. Он стоял в прихожей, не решаясь пройти дальше. — Лиза дома?
— Нет, в школе.
Он кивнул. — Слушай, Анжела… я… я всё понял. Хватит. Я сдаюсь.
Я молчала, ожидая продолжения.
— Эти твои письма… Они обрушили мне всё. От двух контрактов отказались, один «друг» вообще на больничный ушёл, боятся теперь. Я на грани. Бизнес трещит. И если ты ещё что-нибудь сделаешь… мне конец.
— Я не хочу тебе конца, — честно сказала я. — Я хочу, чтобы ты оставил нас в покое. Навсегда.
— Я понял. Понял, — он повторил, глядя в пол. — Я больше не буду. Ни опеки, ни звонков, ничего. Клянусь. Только… оставь в покое тех, кому письма послала. Они мне жизнь испортят.
— Если ты сдержишь слово — я тоже сдержу. Документы будут лежать мёртвым грузом. Но если хоть одна мушка пролетит в нашу сторону — они оживут.
Он кивнул. Потом поднял на меня глаза. В них была странная смесь ненависти и уважения. — Ты… ты оказалась сильнее, чем я думал. Гораздо сильнее.
— Меня сделала сильной необходимость, — ответила я. — Чтобы защитить свою дочь, женщина способна на многое.
Он повернулся, чтобы уйти. Уже в дверях обернулся. — А Лиза… как она?
— Она поправляется. Стала улыбаться. Рисует. У неё теперь есть детство.
Он сжал губы, кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Больше я его не видела. Через пару месяцев Наталья сообщила, что он официально снял все претензии по алиментам (хотя платил их исправно) и даже не стал оспаривать нашу с Лизой регистрацию в квартире. Он просто исчез из нашей жизни.
Позже Стас рассказал, что Вячеслав продал две мастерские из трёх, рассчитался с долгами и уехал в другой город, «начинать с чистого листа». С Катей, как выяснилось, он быстро расстался — она не была беременна, это была просто инсценировка для давления на меня.
Война была окончена.
***
Прошёл год. Длинный, трудный, но по-настоящему наш с Лизой год.
Мы с ней остались жить в квартире. Я не стала её сдавать — это было наше гнездо, наша крепость. Вместо этого я договорилась с Еленой и стала брать больше работы на дом. Клиенты шли по рекомендациям — многие, узнав мою историю (в сильно приукрашенном, конечно, виде), специально обращались ко мне, чтобы поддержать. Денег хватало на скромную, но достойную жизнь.
Лиза пошла в пятый класс. Она ещё иногда просыпалась по ночам, но уже не от кошмаров, а просто чтобы убедиться, что я рядом. Мы много разговаривали. Я объяснила ей, что произошло, насколько могла. Она слушала внимательно, потом сказала: «Мама, ты моя героиня».
Эти слова стоили всех пережитых унижений.
Как-то раз я встретила в магазине Фаину Петровну. Она постарела, сгорбилась. Увидев меня, сначала хотела отвернуться, но потом подошла.
— Анжела… Здравствуй.
— Здравствуйте, Фаина Петровна.
— Как… как Лиза?
— Хорошо. Растёт. Учится неплохо.
— Это хорошо… — она помолчала. — Слава звонит иногда. Из Воронежа. Работает там простым механиком. Жалуется, что тяжело.
Я молчала. Мне нечего было сказать.
— Он… он просил передать, что… что он был неправ. — она выдохнула. — Не знаю, зачем я это говорю. Наверное, чтобы самой поверить, что в нём ещё что-то человеческое осталось.
— Надеюсь, что осталось, — искренне сказала я. — Для его же блага.
Она кивнула и пошла прочь, медленно переставляя ноги.
Вика нашла себе нового мужчину — тихого, застенчивого инженера, который обожал её бурный характер. Они собирались пожениться. Стас иногда заходил в гости, приносил Лизе сладости. Он нашёл работу на заводе, жил один, но говорил, что ему так даже спокойнее.
А я… я стала другой. Не той запуганной, вечно извиняющейся женщиной. Я научилась говорить «нет». Научилась ценить своё время, свой труд, своё право на счастье. Я даже похудела, но не потому, что кто-то надо мной издевался, а потому что стала больше гулять с Лизой, готовить здоровую еду, наконец-то высыпаться.
Однажды весенним днём, когда за окном таял снег и капала капель, я стояла перед зеркалом в своей спальне. На мне было новое платье. Не шитое из остатков, а купленное в магазине, на первые деньги от своего маленького, но стабильного дела — я теперь не только стригла, но и проводила мастер-классы по уходу за волосами для таких же, как я, женщин, переживших непростые времена.
Я смотрела на своё отражение. Видела глаза, в которых больше не было страха. Видела уверенную улыбку. Видела женщину, которая прошла через ад и вышла из него не с пеплом на губах, а с тихим, непоколебимым достоинством.
Лиза заглянула в комнату. — Мам, ты красивая!
Я обернулась, улыбнулась. — Спасибо, солнышко.
— Ты сейчас куда?
— К клиентке. А потом зайдём в парк, погуляем. Хорошо?
— Класс! — она подбежала, обняла меня. — Я тебя люблю, мама.
— Я тебя тоже, моя хорошая.
Я взяла сумку, вышла из квартиры. Закрыла дверь. Ключ повернулся в замке с уверенным, звонким щелчком.
На лестничной площадке пахло свежестью и весной. Я спустилась вниз, вышла на улицу. Солнце, ещё робкое, мартовское, ласково касалось лица.
Я шла по своему району, мимо знакомых дворов, мимо детской площадки, где смеялись дети, мимо магазина, где когда-то не оказалось печенья. Я шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Иногда нужно пройти через самую темную ночь, чтобы увидеть, как прекрасен рассвет.
Моя ночь закончилась. Рассвет был впереди. И я шла ему навстречу — спокойно, не спеша, твёрдо ступая по асфальту, который оттаивал под лучами солнца. Я больше не оглядывалась назад. Там не было ничего, что стоило бы помнить.
Впереди же была жизнь. Наша с Лизой жизнь. Свободная, тихая и по-настоящему наша.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ — ЛУЧШИЙ ПОДАРОК ДЛЯ АВТОРА 💛
