Галина всю жизнь тянула лямку: сначала угождала капризному мужу, потом — неблагодарной дочери. Когда в её пустой квартире появился случайный мастер, она и не надеялась на чудо. Счастье было коротким, ярким и пахло дешевым табаком, а расплата за него оказалась страшнее одиночества.
***
Я стояла в коридоре, сжимая в руке его рубашку. От воротничка разило не просто чужими духами, а наглостью. Сладкой, приторной, дорогой наглостью.
— Галя, не начинай, — Олег лениво стягивал ботинки, даже не глядя на меня. — У меня совещание затянулось. В курилке надымил кто-то, а там секретарша новая, вся в парфюме.
— В курилке? — я швырнула рубашку ему в лицо. — У тебя помада на воротнике! Тоже секретарша случайно прислонилась, пока ты отчет сдавал?
Олег медленно снял рубашку с головы. Его лицо изменилось. Исчезла привычная маска усталого кормильца, проступило то, что он скрывал годами — брезгливость.
— Ну, раз ты такая глазастая... Да, Галя. Да! У меня есть женщина. Нормальная, ухоженная, которая не пахнет борщом и хлоркой, как ты.
Меня словно ударили под дых. Я молча глотала воздух, а он продолжал, добивая:
— Я ухожу. К ней. Квартиру оставляю тебе и Маринке, я не жадный. Но на алименты не подавай, сам буду давать сколько нужно. Не позорь меня перед людьми судами.
— Не позорь? — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы. — А то, что ты пятнадцать лет моей жизни в унитаз спустил, это не позор? Я же на двух работах, пока ты свой бизнес строил...
— Вот и строй дальше, — он прошел в спальню и с грохотом достал чемодан. — Ты, Галя, скучная. Пресная, как твоя манная каша. А я жить хочу.
В дверном проеме появилась заспанная Маринка. Ей было двенадцать.
— Пап, ты куда? — она терла глаза кулачками.
— В командировку, дочь. Надолго. Мать тебе всё объяснит, — буркнул он, застегивая молнию на сумке.
Он ушел через десять минут. Дверь хлопнула, отрезав прошлое. Я сползла по стене на пол, а Маринка подошла и злобно спросила:
— Ты опять на него орала? Это ты виновата, что папа ушел! Вечно ты пилишь и пилишь!
Я хотела обнять её, но она дернула плечом и ушла в свою комнату. В кухне со стола упала моя любимая чашка. Сама. Разлетелась на мелкие осколки. Как и моя жизнь.
***
Годы потекли серой жижей. Олег слово сдержал — денег давал, но не в руки, а переводил Маринке на карточку, как только той исполнилось четырнадцать. Это был его способ контроля.
Я работала медсестрой в процедурном. Руки в венах, спина ноет, а дома — холодная война.
— Мам, мне нужны новые джинсы. Левайсы, — заявила дочь, едва переступив порог кухни.
— Марина, у тебя три пары джинсов. А у меня сапоги каши просят, подошва отклеилась.
— Это твои проблемы! — взвизгнула она. — Папа сказал, что ты просто не умеешь распоряжаться бюджетом. И вообще, он обещал мне на выходных шопинг.
— Так пусть и покупает! — не выдержала я, швырнув половник в раковину. — Что же ты с меня тянешь, если папа такой хороший?
— Ты обязана меня содержать! По закону! — орала дочь, краснея лицом. — Ненавижу тебя! Ты неудачница! Папа живет в коттедже, у него "Мерседес", а мы в этой дыре гниём!
— Так иди к папе! — крикнула я в ответ, и тут же прикусила язык.
Марина замолчала. Посмотрела на меня тяжелым, взрослым взглядом.
— А и пойду. Думаешь, не пойду? Меня там тетя Элла ждет, она добрая. Не то что ты, вечно уставшая и злая.
Она ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Я села за стол и закрыла лицо руками. Тетя Элла. Та самая "ухоженная женщина". Моложе меня на десять лет, владелица салона красоты.
Олег не женился на ней, но жил. И Маринка тянулась к блеску их жизни, как сорока. Я для неё была лишь обслуживающим персоналом: постирай, подай, заткнись.
По ночам я выла в подушку. За что? Я ведь любила их обоих. Отдавала всё лучшее. А теперь я — "неудачница" с отклеившейся подошвой.
***
Марина закончила школу и поступила в институт. Платный, конечно. Оплачивал Олег. На выпускной я не пошла — нечего было надеть, да и дочь дала понять, что мое присутствие нежелательно.
— Мам, там будут папины партнеры, Элла... Ну, ты понимаешь, будет неловко, — мялась она в прихожей, пряча глаза.
— Понимаю, — сухо ответила я. — Иди. Веселись.
Через месяц она собрала вещи.
— Я переезжаю к папе. Им в коттедже помощь нужна, да и до универа оттуда ближе на машине. Папа водителем меня будет возить.
— А как же я? — вырвалось у меня. — Одна? В трех комнатах?
— Ну, разменяй квартиру, — равнодушно бросила дочь. — Купи себе однушку, а разницу мне отдашь. Мне на машину надо копить.
Она уехала. Я осталась в гулкой тишине, где каждый угол напоминал о том, что я никому не нужна.
Квартира начала ветшать вместе со мной. То кран потечет, то розетка заискрит. Я научилась менять лампочки и забивать гвозди, но когда прорвало трубу в ванной, я сдалась.
Вода хлестала кипятком, заливая плитку. Я металась в панике, перекрывая вентили, но они прикипели намертво. Вызвала аварийку, но диспетчер гаркнула: "Ждите, все бригады на выезде!".
Я выбежала на лестничную площадку и увидела соседа, дядю Мишу, который курил с каким-то мужиком в рабочей робе.
— Помогите! Топлю! — заорала я.
Мужик в робе молча затушил бычок о подошву кирзового сапога и шагнул в мою открытую дверь.
***
Он возился в ванной полчаса. Я стояла в коридоре с тряпкой, дрожа от адреналина и стыда за свой старый халат.
Наконец, шум воды стих. Мужик вышел, вытирая руки грязной ветошью.
— Прокладку менять надо было еще при Брежневе, — хрипло сказал он. — Я поставил времянку, но завтра надо купить новую кран-буксу. Сделаю.
Я подняла глаза. Ему было за пятьдесят. Седая щетина, глубокие морщины на лбу, но глаза... Синие, ясные, как у ребенка или преданного пса.
— Сколько я вам должна? — спросила я, шаря по карманам халата.
— Нисколько. Соседу помогал мебель таскать, а тут вы с потопом. Меня Николаем зовут. Коля.
— Галина... Галя. Может, чаю?
Он усмехнулся, и эта улыбка вдруг сделала его лицо молодым и шальным.
— А налей, Галя. Если не жалко.
Мы просидели на кухне три часа. Чай давно остыл. Николай оказался не просто "мужиком в робе". Он был строителем, работал вахтами на Севере, но спина прихватила, и он осел в нашем городе, перебиваясь шабашками.
У него не было ни жены, ни детей. "Бог миловал, а может, и наказал", — как он сам выразился.
— А ты чего одна в таких хоромах? — спросил он, оглядывая высокие потолки.
— Муж объелся груш, дочь в шоколаде, — горько усмехнулась я.
— Бывает, — он накрыл мою ладонь своей. Рука была шершавая, теплая и тяжелая. — Главное, Галя, что мы живые.
***
Он пришел на следующий день. Поменял кран. Потом починил розетку в коридоре. Потом прибил отвалившийся плинтус.
— Коля, ты меня разоришь, — смеялась я, когда он в очередной раз притащил инструменты. — У меня столько чая нет.
— А я на борщ напрашиваюсь, — подмигнул он.
Через неделю он остался ночевать.
Мне было пятьдесят два. Я думала, что моя женская жизнь закончилась, засохла, как гербарий. Но с Колей всё было иначе, чем с Олегом. Не было эгоизма, не было требований "соответствовать".
Он любил меня любую: ненакрашенную, уставшую, в старом халате.
— Ты, Галка, красивая, — шептал он ночью, гладя меня по волосам. — Теплая ты. Настоящая.
Соседи, конечно, взбеленились.
— Галька-то совсем умом тронулась, — шипела баба Валя у подъезда, когда мы с Колей шли под руку в магазин. — Привела бомжа какого-то. Обнесет он её, помяните мое слово! Квартиру отпишет и поминай как звали!
— Не завидуйте, Валентина Петровна! — огрызался Коля, крепче прижимая меня к себе. — Мое золото не в карманах, а вот тут, — и показывал на меня.
Я летала. Я купила себе новое платье — красное, вызывающее. Я начала красить губы. Даже дочь, позвонившая раз в месяц дежурно спросить "как здоровье", заметила перемены в голосе.
— Мам, ты чего такая довольная? Выпила?
— Влюбилась, Марина. Представь себе.
— Ой, мама, не смеши. В твоем возрасте надо о давлении думать, а не о романах. Надеюсь, он не альфонс?
— Он человек, Марина. Чего тебе не понять.
***
Мы прожили душа в душу полгода. Это были лучшие месяцы в моей жизни. Мы ездили на его старенькой "Ниве" за грибами, жарили картошку с салом, смотрели телевизор, обнявшись на диване.
А потом зазвонил его телефон.
Была суббота, мы собирались клеить обои в спальне. Коля глянул на экран, и лицо его посерело.
— Да. Да, я понял. Когда? Господи...
Он опустил трубку и сел на стул, тяжело дыша.
— Что случилось, Коля? — я кинулась к нему с тонометром.
— Сестра звонила. Из деревни, под Воронежем. Дом сгорел. Мать едва вытащили, сейчас в больнице. Жить им негде, зима на носу.
Я замерла.
— И что делать?
— Ехать надо, Галя. Там же никого нет, кроме меня. Надо сруб восстанавливать, или хоть времянку какую сколотить. Мать забрать некуда, она лежачая теперь после пожара.
— Я с тобой поеду! — выпалила я.
— Нет, — он жестко отрезал. — Куда ты? У тебя работа, квартира. Там пепелище, грязь, холод. Я поеду, разберусь, мать пристрою... Может, продам участок и сюда её перевезу. Или там останусь, пока дом не подниму.
— Ты вернешься? — я вцепилась в его рукав.
— Вернусь, Галчонок. Обязательно. Ты только жди. Денег вот только нет совсем...
Я сняла с книжки всё, что копила "на похороны". Пятьдесят тысяч. Сунула ему в руку.
— Бери. Тебе нужнее.
Он плакал. Здоровый мужик плакал, целуя мне руки.
— Отдам, Галя. Всё отдам. Жизнью отдам.
Утром он уехал. Я смотрела в окно, как отъезжает его ржавая "Нива", и сердце ныло так, будто из груди выдирали кусок живого мяса.
***
Первую неделю он звонил каждый вечер. Рассказывал про мать, про то, как разгребает завалы. Голос был усталый, но родной.
— Люблю тебя, Галя. Сплю и тебя вижу. Скоро управлюсь, к весне точно.
Потом звонки стали реже. "Связь плохая, вышку снегом завалило", — объяснял он.
А потом наступила тишина.
День, два, неделю. Абонент недоступен.
Я не находила себе места. Обзванивала больницы Воронежа, морги, полицию. Нигде нет Николая Смирнова.
Прошел месяц. Соседка баба Валя торжествовала:
— Я же говорила! Окрутил, денег взял и свалил! Дура ты, Галька, старая дура. У него поди в каждой деревне по такой Гале.
Я не верила. Я знала, как он смотрел на меня. Так не смотрят аферисты.
Марина приехала внезапно, вся в мехах.
— Мам, мне деньги нужны срочно. Папа с Эллой поссорился, карты заблокировал. У тебя же были на книжке?
— Нету, — глухо сказала я. — Я Коле отдала.
— Кому?! Этому сантехнику?! — Марина закатила истерику. — Ты больная! Тебя развели как лохушку! Боже, какой позор...
В тот вечер я напилась валерьянки и уснула тяжелым сном.
А утром раздался звонок. Незнакомый номер.
— Галина Ивановна? — женский голос, молодой, дрожащий.
— Да...
— Это племянница Николая, Катя. Я нашла ваш номер у него в записной книжке, в куртке...
— Где Коля? Почему он не звонит? — закричала я.
В трубке повисла тишина, потом всхлип.
— Нету дяди Коли. Еще три недели назад... Сердце. Он бревна таскал на стройке, торопился дом закрыть до морозов, чтобы к вам вернуться. Упал и всё. Врачи сказали — обширный инфаркт. Мы телефон не могли найти, он под снегом лежал...
Мир качнулся и перевернулся. Я не помню, что говорила, как положила трубку.
Я вышла на балкон. На улице была весна, та самая, которую он обещал. Капель стучала по подоконнику, как молоток по гвоздям.
Я посмотрела на кран, который он поставил. Он не тёк. Плинтус держался крепко.
Он всё починил в моем доме. Но он сломал меня так, как не смог ни Олег, ни Марина.
Теперь я каждый вечер накрываю на стол две чашки. Сажусь и жду. Мне всё кажется, что сейчас скрипнет дверь, запахнет табаком и морозом, и он скажет: "Ну что, Галчонок, я вернулся. Борщ есть?".
Но тишина в ответ только звенит. И эта тишина страшнее любого скандала.
Потому что скандал можно пережить. А тишину — нет.
Кто, по-вашему, в этой истории настоящий злодей: судьба, отнявшая Николая; муж, вычеркнувший жену из жизни; или все-таки дочь Марина, которая даже в горе матери увидела лишь повод позлорадствовать над потерянными деньгами?