Вера Андреевна проснулась от того, что затекла рука. Шестилетняя Катя спала, уткнувшись ей в подмышку, раскинув светлые волосы по подушке. Вера лежала, боясь пошевелиться, и слушала дыхание внучки. Это был самый счастливый и самый страшный момент каждого дня: понимать, что они живы, они вместе, но впереди — новый день, который нужно как-то прожить на остатки пенсии.
Три года назад, когда не стало ее дочери Лены, Вера Андреевна думала, что ляжет рядом и не встанет. Но осталась Катя. Маленький, испуганный комочек, который спрашивал: «А мама скоро придет с неба?». Ради этого вопроса Вера встала. Ради него она мыла полы в подъезде по вечерам, чтобы купить Кате лишний фрукт или новые фломастеры.
Они жили бедно, но чисто. В их старенькой «хрущевке» пахло сдобой (Вера пекла пироги с капустой или вареньем — дешево и сытно) и крахмалом. Катя не знала, что у бабушки болит спина, что она донашивает сапоги десятилетней давности. Катя знала только, что бабушка — это стена.
Тучи начали сгущаться в пятницу.
Вера забирала Катю с «подготовишки» в школе. Дети высыпали на крыльцо пестрой толпой.
— Бабуля! Смотри, мне пятерку с плюсом поставили! — Катя махала тетрадкой.
Вера улыбнулась, перехватывая ее рюкзачок.
— Умница моя. Дома оладьи будем печь в честь праздника.
Она не сразу заметила мужчину, который стоял у школьных ворот...
Он не был похож на местных отцов, которые ждали детей в растянутых спортивках, покуривая дешевые сигареты. Этот был в строгом пальто, прямой, как струна. Он смотрел не на толпу. Он смотрел только на Катю.
Когда они проходили мимо, он шагнул навстречу.
— Вера Андреевна?
Сердце у Веры ухнуло куда-то вниз. Она узнала этот взгляд. Холодный, серо-голубой. Точно такой же, как у Кати.
— Вы кто? — спросила она, крепче сжимая руку внучки.
— Я Максим. Отец Кати. Нам надо поговорить.
Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— У Кати нет отца. Лена говорила...
— Лена была гордой женщиной, — перебил он мягко, но в его голосе звенел металл. — Она ушла от меня беременной, ничего не сказав. Я искал ее. Но нашел только сейчас. Вернее, нашел ее могилу. А потом узнал про вас.
Он присел на корточки перед девочкой. Катя смотрела на него с любопытством, не чувствуя угрозы. Дети чувствуют силу, а от него веяло силой и уверенностью.
— Привет, Екатерина, — сказал он. — Красивый рюкзак. С единорогом?
— Ага, — кивнула Катя. — Бабушка подарила.
— Максим, — Вера потянула внучку к себе. — Не смейте. Уходите. Мы ничего у вас не просим.
Он выпрямился.
— Я подвезу вас. Дождь начинается.
— Мы на трамвае.
— Вера Андреевна, не устраивайте сцен. Я видел, как вы живете. Я был у вашего дома. Я знаю, что вы задолжали за свет. Садитесь в машину. Разговор будет долгим...
Они сидели в его машине — огромном черном внедорожнике, в салоне которого пахло дорогой кожей и чем-то неуловимо цитрусовым. Катя, притихшая, восторженно разглядывала кнопки на панели.
Максим не стал везти их в кафе. Он привез их к дому, но не выпустил сразу.
— Я сделал ДНК-тест, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида на Веру. — По волосу. Не спрашивайте, как я его достал. Это моя дочь. На 99,9%.
— И что? — Вера чувствовала, как дрожит подбородок. — Где вы были столько лет? Почему сейчас?
— Я не знал. Это правда. Но теперь я знаю. И я не позволю своей дочери расти в нищете.
— Мы не нищие! — вспыхнула Вера. — Она одета, обута, она читает лучше всех в классе! У нас любовь, понимаете? То, чего за деньги не купишь!
Максим усмехнулся. Горько, без злобы.
— Любовь — это прекрасно. Но любовь не вылечит зубы. Любовь не оплатит университет. Любовь не защитит от хулиганов в вашем районе. У меня новая семья, Вера Андреевна. Жена, дом за городом. Но детей у нас нет. Катя будет жить со мной.
— Никогда! — закричала Вера, закрывая уши Кате. — Я опекун! Суд не отдаст ребенка чужому мужику! Она вас не знает!
— Узнает. Дети быстро адаптируются к хорошему. А суд...
Он повернулся к ней всем корпусом.
— Вера Андреевна, вы хороший человек. Вы спасли ее, когда Лены не стало. Я благодарен. Я не хочу войны. Я предлагаю сделку.
— Сделку? — Вера задохнулась от возмущения. — Вы торгуетесь за ребенка?
— Я торгуюсь за ее будущее. Слушайте внимательно. Вы добровольно передаете мне опеку. Катя переезжает ко мне. Вы сможете видеть ее по выходным. Я покупаю вам однокомнатную квартиру в хорошем районе, на ваше имя. Плюс ежемесячное содержание. Вы перестанете мыть полы. Вы займетесь здоровьем.
— А если нет? — тихо спросила Вера.
— А если нет, — голос Максима стал жестким, — я пойду в суд. Мои юристы докажут, что вы не справляетесь. Что ваши жилищные условия не соответствуют нормам. Что вы стары. И самое главное...
Он достал из бардачка тонкую папку.
— Я навел справки. Не только о доходах. Я поднял вашу медицинскую карту, Вера Андреевна.
Вера похолодела.
— Это незаконно.
— Возможно. Но это факт. У вас прогрессирующая катаракта и серьезные проблемы с сосудами головного мозга. Врач в поликлинике полгода назад настоятельно рекомендовал вам лечь в стационар, но вы отказались. Почему? Не с кем было оставить Катю?
Вера молчала. Он бил в самое больное.
— Вот видите, — кивнул Максим. — Что будет, если у вас случится инсульт завтра? Ночью? Катя будет сидеть с вашим телом двое суток, пока соседи не почуют неладное? Вы этого для нее хотите? Это ваша любовь?
Катя на заднем сиденье заерзала:
— Бабуль, мы скоро пойдем? Я кушать хочу.
Максим открыл папку и достал фотографию. На фото был большой, светлый дом, лужайка, качели, золотистый ретривер.
— Покажите ей, — сказал он Вере. — Спросите, хочет ли она там жить. Или боитесь, что она выберет не вас?
Вера смотрела на фото. Это был рай. Рай, в который ей вход воспрещен.
— Вы жестокий человек, — прошептала она.
— Я реалист. У вас есть время до понедельника. Подумайте о ней, а не о своем эгоизме. Если в понедельник вы не согласитесь, я запускаю процесс лишения прав по медицинским показаниям. И тогда вы вообще ее не увидите.
Он разблокировал двери.
— Идите.
Вера с Катей вышли под дождь. Машина мягко заурчала и уехала, обдав их светом красных габаритов.
Дома, на кухне, Вера механически разогревала вчерашние макароны. Катя сидела за столом и рисовала.
— Бабуль, а тот дядя... он хороший? — вдруг спросила она.
Вера замерла с половником в руке.
— Почему ты спрашиваешь?
— У него глаза грустные. И он мне шоколадку дал, пока ты в окно смотрела. Вот, — Катя достала из кармана дорогую швейцарскую шоколадку в золотой фольге. — Давай поделим? Тебе половинку и мне.
Вера смотрела на эту шоколадку как на гранату.
Она понимала: Максим прав. У нее нет сил. У нее нет денег. У нее есть только эта отчаянная, звериная любовь. Но сегодня она впервые почувствовала предательскую мысль: «А вдруг ей там будет лучше?».
Вдруг в дверь позвонили.
Вера вздрогнула. Неужели вернулся?
Она подошла к двери, глянула в глазок. На площадке стояла соседка, тетя Валя, с первого этажа. Лицо у нее было перепуганное.
Вера открыла.
— Верка, беда, — зашептала Валя. — Там у подъезда двое трутся. Не наши. Спрашивали, в какой квартире девочка живет. Я сказала — не знаю. А они говорят: «Нам бабка не нужна, нам сказали — долг за квартирой, выселять будем». Вер, ты что, квартиру заложила?
Вера схватилась за косяк. Квартиру она не закладывала. Но долги были. Небольшие, за коммуналку.
И тут она вспомнила слова Максима: «Я не хочу войны».
Значит, он соврал. Война уже началась. Он решил не ждать понедельника. Он решил напугать ее так, чтобы она сама принесла ему ребенка на блюдечке.
— Спасибо, Валь, — Вера захлопнула дверь и заперла все три замка.
Руки дрожали.
Она метнулась в комнату.
— Катюша, собирайся. Быстро. Мы играем в разведчиков.
— Куда? — удивилась девочка. — Ночь же.
— К тете Любе на дачу. Прямо сейчас. Одевайся, милая, умоляю.
Вера лихорадочно кидала вещи в сумку. Документы, лекарства, теплые кофты.
Если он начал действовать силовыми методами — через коллекторов или подставных лиц — значит, по-хорошему он не хочет. Значит, он просто заберет Катю, а Веру выкинет на улицу.
Они выскользнули через черный ход (в старых пятиэтажках подвалы были сквозными, Вера знала это, потому что мыла там полы).
На улице было темно и страшно.
Они бежали к остановке автобуса. Вера задыхалась, сердце колотилось где-то в горле, отдавая болью в левую руку.
«Только не сейчас, — молилась она. — Господи, дай мне сил довезти ее».
Они успели в последний автобус. Когда двери закрылись, Вера увидела в окно, как к их подъезду подъезжает тот самый черный внедорожник.
Максим вернулся. И он был не один.
Катя прижалась к Вере:
— Бабуль, мне страшно. У тебя рука холодная.
Вера обняла ее, пытаясь унять дрожь. В кармане ее пальто зазвонил телефон. Незнакомый номер.
Это был он.
Вера нажала «Отбой» и выключила телефон совсем.
Она ехала в пустоту. Денег было — две тысячи рублей. Спрятаться негде (у мифической «тети Любы» дача сгорела год назад).
И самое страшное — она чувствовала, как в груди разрастается тот самый холодный, липкий ком, о котором предупреждал врач.
Она убежала от «золотой клетки» для внучки. Но куда она ее везет? В ночь? В болезнь?
Автобус тряхнуло. В глазах у Веры потемнело, и она бессильно уронила голову на плечо шестилетней девочки.
— Бабушка? — испуганно позвала Катя. — Бабушка, проснись!
Пассажиры обернулись. Кто-то крикнул: «Женщине плохо!»...
А в темном окне автобуса отражалось бледное лицо Веры и испуганные глаза девочки, которая осталась одна в ночном городе. И где-то позади за ними гналась черная машина, в которой сидело ее «счастливое будущее»...