В 90-е гг. во время ремонта старого дома на улице Чехова (б. Малый проспект) рабочие нашли старые документы, кем-то спрятанные в полости стен. Бумаги представляли собой личный архив генерала Вооруженных сил Юга России (армии А.И. Деникина) Александра Николаевича Черепова (1877-1964). После некоторых раздумий неожиданные владельцы этого без сомнения клада предложили его Ростовскому областному краеведческому музею.
Среди бумаг преобладают письма разных лиц. В связи с недавней публикацией дневника кадета Володи Ажинова будет уместно познакомить читателей и с письмами другого кадета - Володи Черепова. Юноши не только тезки, сыновья генералов, но и сверстники - родились в 1902 г. В отличие от молодого Ажинова Черепов-младший не погиб ни в 1918, нив 1920 г., а убыл с родителями в эмиграцию, жил в Югославии, Австрии, Германии, затем в США, где умер в 1981 г.
Во время Второй мировой войны отец и сын Череповы одними из первых вступили в Русский корпус, который возник в 1941 г. для подавления югославского антиоккупационного восстания, а затем сражался на стороне нацистской Германии против партизан Брос Тито и четников (югославских националистов) на территории Югославии.
Ажиновы и Череповы относились к служилому военному дворянству, небогатому и практически не поместному, жили на жалование. Поступления от имущества были мизерными. Небольшое имение Череповых деревня Лежачи Путивльского уезда Курской области сейчас является северной окраиной села Тёткино, чье название регулярно попадает в военные сводки.
17-летний Черепов отличается от сверстника, с которым, скорее всего, не был знаком, хотя оба участвовали в Корниловском походе. Ажинов - вдумчивее. Черепов - этакий фанфарон с набором набор подростковых черт - бравадой, легкомысленностью, переоценкой себя и пренебрежением другими. Но общим для мальчиков было презрение к "хаму". С легкой руки писателя Дмитрия Мережковского слово вошло в политический оборот лет за десять до революции.
Письма описывают события первых чисел января 1920 г. накануне овладения красными Ростова-на-Дону. Володя Черепов находился в составе белой артиллерийской батареи, которая, как показано в тексте первого письма, отходила, не оказывая сопротивления противнику, который буквально наступал ей на пятки. Основную ударную силу красных составляла 1 Конная армия С.М. Буденного. Всепоглощающей ненависти при встрече двух армий, воевавших друг с другом два года, нет. Обыденность, тяжелая боевая работа, без лишнего насилия, с краткими актами милосердия. И не реки крови, как в актах Комиссии по расследованию преступлений большевиков, о которой обязательно напишу.
Письмо отцу А.Н. Черепову
Дорогой папочка! Хочу тебе отписать все происшедшее за это время со мной, т. к. не знаю, удастся ли мне пробраться живым в расположение наших частей. Во всяком случае я умру спокойно, т. к. знаю, что исполнил свой долг, не жалел себя для того, чтобы спасти орудие, попавши в плен остался при нем до тех пор, пока не отстал и не был уведен в другую сторону.
Но расскажу все по порядку. Сначала у села мы вышли в общей колонне, но потом повернули направо назад, выехали на бугор и выровнялись, не снимаясь с передков. Не знаю, почему мы не стреляли по противнику, который был ясно виден, но, в общем, скоро была дана команда «кругом рысью марш», и мы начали драпать вовсю. В это время один конь заступил постромки. Я соскочил и распутал его, орудие моментально поскакало рысью, а я остался. Большевики были совсем близко. Я, конечно, продолжал развивать ход вслед за орудием. По дороге увидел свой брошенный зарядный ящик. Потом подсел на какую-то подводу с пехотинцами, усиленно выбрасывавшими ящики с патронами. По нас стали садить из пулемета. Пехотинцы побросались ничком на телегу, воображая, что они этим спасутся. Я только снял свою винтовку, чтобы начать отстреливаться, как мы покатились в балку. Там я увидел свое орудие и бросился к нему. В то время подскакал какой-то тип с наганом, крича, чтобы мы заворачивали назад, на гору. Т. к. у него был весьма приличный вид, то я решил, что это наш. В то же время я увидел еще верхового с красной тряпкой на папахе. Он мне закричал, чтобы я бросал оружие, но я решил, что лучше ему прогуляться на тот свет. Только я приложился [к винтовке], как ко мне бросились мои батарейцы, крича: «Черепов, вы нас всех погубите!» Тогда я оглянулся и увидел, что мы действительно окружены красными. Пришлось бросить винтовку, потом какой-то мудак отобрал у меня кольт. Орудие наше двинулось на гору, а я начал вытаскивать и выбрасывать свои документы. Затем снял знак за Корниловский поход и долго его не решался бросить. Только [после того, как] меня уговорил попавший [в плен] вместе с нами поручик Замберов. Тяжелей всего было с ним расставаться (со знаком, а не с поручиком). Потом ко мне подскакал, размахивая шашкой, еще один молодчик. Так как я был уверен, что мне все равно пришел конец, то на его восклицание: «А! Вольноопределяющийся! Снимай погоны!», не ответил ничего и продолжал идти. Потом он решил снять с меня шубу и закричал: «Скидай шинель!».
Т.к. на френче у меня были погоны с вензелями, то я чувствовал, что если сниму шубу, то мне крышка. Поэтому я ее снял только тогда, когда он вторично закричал: «Скидай шубу!» и замахнулся на меня шашкой. Я сначала хотел застрелиться, но потом решил, что мой долг еще испортить пушку или, по крайней мере, сделать все возможное для этого. Поэтому когда красноармеец, увидя мои вензеля, закричал, чтобы я снял погоны, я беспрекословно повиновался. Потом с меня сняли и френч.
В это время уже одно из наших орудий сняли с передка и заставили наших бить по своим, но, конечно, те попадали в пустую. Тогда я решил, что это великолепный случай обстрелять хоть теперь красных. Поэтому, когда потребовали еще наводчика, то я вызвался. Но когда мне сказали, что нужно стрелять за гору, то я приподдержал залп. Куличков убедил их, что стрелять невозможно, т. к. у него нет таблиц, и мы можем ударить по «своим». В общем, мы их уговорили, взяли орудие на передок и поехали дальше. Потом орудие наше тронуло рысью, а я отстал и не смог его догнать. Больше я своего орудия не видел.
Потом меня догнал Миша Сабиев. Мы пошли вместе, а товарищи его постепенно раздевали, так что он под конец шел в нижней рубашке, брюках и носках. Я же пристал к какому-то из командующих, требуя себе шинель, хотя с меня был снят только френч, а фуфайка была на мне, и не отставал, пока не получил требуемого. Потом нас подцепили два молодчика из конницы и повели за собой с целью снять все, что им пригодится. Привели в крайнюю хату и стали разбирать вещи из мешков, которые они захватили у наших. Я в это время отдал незаметно хозяину-армянину мой револьвер, сказавши ему «спрячь его!». Не знаю, что он сделал с ним, выбросил его или спрятал. С меня товарищи ничего не сняли, а с Сабиева стащили и брюки, давши взамен изорванные летние.
Потом мы пошли по с ним вдвоем по деревне. Присоединились к одной группе пленных, которая шла к бывшему помещению штадива [штаба дивизии]. Потом нас повели в сельское правление, где мы и пробыли часов до 10-11 следующего дня. Ночь, конечно, прошла ужасно. Спали кое-как, все время мне казалось, что я среди своих: снились офицеры нашей батареи, потом стал сниться ты. Я даже один раз вскочил как встрепанный, т. к. мне послышался твой голос. Потом мне снилось, что я смотрю в зеркало и вижу, что я совершенно седой.
Попали мы в компанию перебежчиков и т.п. сволочи. До того противно было с ними находиться, что готов был заявить, что я доброволец, Корниловского похода, сын генерала Черепова, чтобы меня расстреляли, но только чтобы не быть с этой дрянью, и меня только удерживали от этого мысли о тебе и о маме. Потом нас перевели в школу (которая возле церкви), где мы провели две ночи. За все время есть дали только на третий день, да и то по кусочку хлеба в пол ладони (по 3 хлеба на 100 человек). Я-то, положим, был все время сыт, т. к. удирал из школы и доставал хлеба у жителей, наедался сам, да еще кормил Сабиева и иногда давал хлеба трем ездовым с моего ящика, которые очутились вместе с нами. Я все-таки здорово опасался, что они меня выдадут, т. к. двух из них я не очень давно здорово распек за лошадей. Но все-таки ничего, они оказались сравнительно хорошими людьми.
Наконец, на 3-й день, нас погнали в Ростов, но т. к. мы вышли под вечер, то заночевали в армянском [селе], в школе, лежа один на одном. У меня еще в Салах составился такой план: поступить в конницу «товарищей» и прискакать к своим, примеряясь, конечно, к обстоятельствам. Я поступил бы еще в Салах, если бы не Сабиев, который оказался тряпкой, совершенно раскис, и я его поэтому не мог бросить. Он достал в Салах себе валенки. Когда мы оттуда уходили, все раскисло, ему следовало бы валенки снять и идти босиком, иногда согревая ноги. А он пошел прямо так, и, конечно, валенки раскисли, развалились, пропитались водой, и конец пути я его тащил чуть ли не на себе, т. к. он уже не мог идти. У меня же, наоборот, хотя и были изорванные сапоги, полные грязи, настроение было хорошее, и я всю дорогу шел и шутил.
Когда мы на следующее утро пришли в Нахичевань, то я от пленных бежал. Первое, что мне бросилось в глаза, это разгром винного магазина. Конечно, я постарался изменить свой вид до неузнаваемости. Направился сначала домой. Побыл там немного и пошел записываться в полк. Но это мне удалось сделать только на другой день. За это время измучился больше, чем за все остальное [время], т. к. нигде не хотели принимать. Но все-таки удалось поступить в 33 конный полк 6 дивизии [Красной армии]. Побыл я там некоторое время и решил, что нужно из конницы уйти в пехоту, т. к. там и сволочи всякой меньше, и пьют не так, а в кавалерии в случае атаки при столкновении со своими меня легко убить, т. к. своих бить я не стану, а они меня станут. Ну, я начал симулировать болезнь, что было довольно легко, т. к. я действительно немного был нездоров, ну, и ушел из полка.
Теперь нахожусь в одной семье, где меня приняли как родного. Слышу наши выстрелы и недалеко от себя разрывы, и сердце радуется: здорово все-таки наши их потрепали, они даже думают, что попали в ловушку и здорово сбавили спесь. Если наши город не возьмут, то я через несколько дней постараюсь пробраться к своим. Проберусь – хорошо, а нет, так и не надо.
Ну, папочка, до свидания. Знай, что если буду теперь умирать, то последняя мысль моя будет о тебе и о маме. Целую крепко. Твой Володя. 7 (20) января 1920 г.
Письмо матери Софье Ардалионовне Череповой
Дорогая мамочка! Пишу тебе «на всякий случай»: хотя уверен, что доберусь до своих: и не из таких дел сухим из воды выскакивал, но все в руках Божьих. О своих приключениях (не хочу даже их называть злоключениями) я говорить не стану, т. к. подробно написал в письме папе. Тебе же скажу одно: если меня и ухлопают, то не горюй обо мне: свой долг перед Родиной я выполнил, и со спокойной совестью умирать не страшно. Не знаю, что [нрзб]. Но меня сдерживала мысль о тебе и о папе. Сейчас нахожусь в семье, где меня приютили как родного. Немножко прихворнул, но уже почти оправился и, думаю, если товарищи еще отсюда не удерут, через несколько дней двинуться к своим. А пока только наслаждаюсь тем, что слушаю, как наши бьют эту сволочь.
Ну, мамочка, много не буду распространяться, т. к. уверяю, что пишу напрасно – увижусь с тобой раньше, чем ты прочтешь это письмо. Поэтому целую тебя крепко, твой Володя. 8 (21) января 1920 г.
Примечание
Володя и Александр Николаевич Череповы действительно встретились в Задонье и в марте 1920 г. эвакуировались из Новороссийска в Крым. Софья Ардалионовна оставалась в Ростове и лишь позже смогла последовать за ними.
Документ опубликован в сборнике документов «Дон в годы революции и Гражданской войны: 1917–1920 гг.». Том 2.