Шаг падре Лоренцо вперёд был тихим и неотвратимым, как ход часового механизма. Он просто шёл, но его присутствие вытравливало магию. Вязкий камень застывал под его ногами, сгущенный воздух рассеивался, словно не смея замедлить это движение. Его копье с тёмным наконечником пожирало блики рассвета, оставляя после себя ощущение беззвёздной ночи.
— Вы играете с глиной и ветром, — его голос, лишённый тембра, резал напряжённую тишину. — Я принес закон, которому подчиняется и глина, и ветер. Порядок.
Свинцовая печать, брошенная к ногам Франческо, издала глухой, подавляющий гул. Живая мощь камня замолкла, превратившись в мёртвую, плоскую поверхность. Рубящее движение печатью в воздухе рассекло чары Риччардо чистой линией пустоты. Лоренцо перечёркивал из силу, налагая на мир свои неизменные определения. Камень — прах. Воздух — пустота. Их воля натыкалась на глухую стену отрицания.
Виолетта, сжимая виски, наблюдала, как яркие нити их связи тускнели и искажались в радиусе его шагов. Его воля была слепым пятном, чёрной дырой на её гобелене.
— Он видит только цель, — её шёпот был слышен другим без слов. — Нас. Остальное для него не существует.
Их ответ родился мгновенно, как единая мысль.
Франческо перенёс внимание с мёртвой зоны под ногами на живые края ущелья. Он напомнил камню о его родстве с горой, о сердцебиении, общем для них всех. Камень отозвался ростом — острые пики, подобные клыкам, вырвались из стен, разделяя отряд Лоренцо на растерянные, изолированные группы.
Риччардо отпустил попытки сдавить пространство вокруг аббата. Вместо этого он вплетал свою волю в то, что Лоренцо игнорировал: в дрожь листьев на уцелевших кустах, в свист ветра между каменных зубьев, в дрожание росы на камнях. И фон заговорил. Листья зашептали на языке Гиан. Ветер донёс обрывки песни Франческо. В каплях воды, как в линзах, вспыхнули лица — Гильберто, страдающего и любящего; тени матери Риччардо; их собственные, испуганные и решительные. Память места, которую нельзя было отрицать, ибо её никогда не признавали, обрушилась на сознание.
Шаг Лоренцо замедлился. Его целеустремлённый взгляд дрогнул, наткнувшись на шёпот, на мелькание в росé. Линейная воля столкнулась с хором, не имеющим формы.
Пользуясь его замешательством, охваченные суеверным ужасом солдаты обратились в бегство. Лабиринт из камня и шепчущих теней сделал своё дело. Капитан Бернардо, ломая ногти о скалу, увлекал за собой обезумевшего брата Тедальдо.
Лоренцо остался один в центре стихшего хаоса. Он обернулся, наблюдая бегство, и в его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Лишь холодная констатация тактического провала. Он снова повернулся к троим.
— Хорошо, — его голос был тише шелеста высохшей травы. — Вы защитили свой приют. Отогнали стадо.
Он воткнул древко копья в землю. Левой рукой вынул тёмный кинжал. Взгляд, лишённый всего человеческого, остановился на Виолетте.
— Ты — узел, что их связывает. Перережь его — и парус расползётся по ветру, даже если ветер ему подвластен.
Но удар он направил не на неё. Остриё кинжала он приставил к собственному виску.
— Вы играете с эхом прошлого, — прошипел он. — Я покажу вам, каким бывает эхо, когда ему не на что отозваться.
Лезвие провело по коже, оставив тонкую, кровавую черту. И из разреза хлынула не кровь, а волна. Не энергии, не силы. А её абсолютного отсутствия. Признание потерь, которые он никогда не оплакивал. Обугленные остатки веры, не давшей утешения. Пепел любопытства, сгоревшего в фанатизме. Это была не магия духов, а акт окончательного самоотрицания.
Волна ударила ударила по самому гобелену их связи.
Виолетта вскрикнула, согнувшись пополам. Золотые и серебряные нити, связывающие их, помутнели, истончились, заколебались. Боль была иной в самой сути бытия. Ощущением надвигающегося распада.
Франческо и Риччардо ощутили то же: леденящую пропасть, разверзающуюся между ними. Ужас абсолютного одиночества, забытого, но знакомого.
Лоренцо стоял, источая эту духовную пустоту. Капля алой крови смешалась с незримым истечением на его виске.
— Ваша сила — в том, что вы есть друг для друга, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, древняя и беспросветная. — Лишитесь этого — и вы снова станете тем, с чего начали. Ничем. Пылью и пустотой. Как я.
Он сделал шаг вперёд, в самое сердце их расшатанного единства, готовый вонзить клинок в невидимую ткань, что делала их сильными.