Когда заведующий отделением протянул мне историю болезни пациентки Анны Сергеевны Л., я почувствовала, как подкашиваются ноги. ФИО, год рождения — всё сходилось. Это была моя мама. А в графе «лицо, принимающее решения» стояло имя женщины, которую я знала с детства. Моей тёти. И подпись: «Дочь не уведомлять. Она не справится». Я смотрела на эти строки, а в ушах гудел голос тёти, говорившей мне всего месяц назад: «Мама уехала в санаторий. Долго. Не звони, она отдыхает».
Меня зовут Ольга. Моя мама, Анна Сергеевна, была тихим, немного грустным человеком. После смерти отца, когда мне было десять, она словно сломалась. Но держалась. Работала бухгалтером, поднимала меня одна. Главной её поддержкой была сестра, тётя Ира. Жёсткая, решительная, она всегда знала, как надо. Мама во всём ей доверяла. «Ира сильная, она не даст нас в обиду», — повторяла она.
Тётя Ира действительно не давала. Она решала, в какую школу мне идти (не в ближайшую, а в «перспективную» через весь город). Говорила маме, куда вложить скромные сбережения (как потом выяснилось, неудачно). Распоряжалась в нашей квартире, когда приезжала. Мама только кивала. Она уставала. С годами усталость становилась болезнью. Она болела всё чаще.
Когда мне исполнилось двадцать пять, я закончила медколледж и искала работу. Тётя Ира, узнав, что в 4-й горбольнице есть вакансия санитарки в кардиологическом отделении, настояла: «Иди туда. Стабильно, рядом с домом, да и люди там нужные водятся». Я не хотела. Мечтала о детской реабилитации. Но тётя была непреклонна. А мама, уже совсем нездоровая, прошептала: «Послушай тётю, Олечка. Она желает добра».
Я устроилась. Работа была тяжёлой, но честной. Я уважала врачей, старалась помогать пациентам. Через месяц после начала работы мама, как сказала тётя, «уехала в санаторий по путёвке от профсоюза». На звонки не отвечала. Тётя говорила: «Ей покой нужен, Оль. Не дергай её». Я верила. Почему нет? Тётя всегда заботилась о маме лучше всех.
Отделение, где я работала, было общим, но на нашем этаже лежали сложные, немобильные больные. Я не имела доступа к историям болезни — это было не моё дело. Но однажды наша медсестра Людмила, вечно заваленная бумагами, попросила меня: «Оль, сбегай в архив, принеси историю болезни на Л., Анну Сергеевну. 1949 года рождения. Врачу срочно нужно».
Сердце ёкнуло. Совпадение? Я побежала. В архиве выдали толстую папку. Неся её по коридору, я не удержалась. Присела на подоконник в глухом уголке и открыла.
Первые страницы: стандартные данные. Мама. Диагноз: прогрессирующая сердечная недостаточность, осложнённая деменцией. Дата поступления — три месяца назад. Три месяца! А тётя говорила, что мама уехала месяц назад.
Я листала дальше. Протоколы, назначения. И вот оно. Лист согласий и информированных решений. Где указано лицо, действующее в интересах недееспособной пациентки. Ирина Владимировна Л., сестра. И жирная печать нотариуса о доверенности на ведение всех дел. И подпись: «Дочь, Ольгу Сергеевну Л., в курс состояния не ставить. Эмоционально нестабильна, не справится. Все решения принимаю я».
Мир поплыл перед глазами. «Эмоционально нестабильна». Это про меня? Я, которая подняла маму с приступами, которая ночами дежурила у её постели? Которая работала, чтобы помогать? «Не справится»… А кто справлялся все эти годы? Я!
Дальше было хуже. В документах на оплату платных услуг (а мама лежала в платной палате) я увидела реквизиты. Счёт был на имя тёти. Но справка о льготах, прикреплённая рядом, была наше — мамино удостоверение ветерана труда давало право на бесплатное лечение. Тётя платила? Или… государство платило, а она просто вела счёт?
Я не помню, как дошла до палаты 407. Той самой, где лежали самые «тихие», немобильные больные. Медсестра на посту отчитала меня: «Куда прешь? Не видишь — процедурное время!» Я проигнорировала. Распахнула дверь.
В полутьме, на казённой кровати у окна, лежала мама. Такая маленькая, седая, с трубкой кислорода в носу. Она спала. Или нет. Её глаза были открыты, она смотрела в потолок пустым, ничего не видящим взглядом. Я подошла, взяла её руку. Она была холодной и восковой.
— Мама, — прошептала я. — Это я. Оля.
Она медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было узнавания. Только смутное беспокойство. Она что-то пробормотала, пытаясь вытащить руку.
— Не надо… Ира не велела… — прошептала она.
От этих слов у меня внутри всё оборвалось. Она боялась. Боялась даже моей руки, потому что «Ира не велела».
В тот день я не вышла на смену. Сказалась, что заболела. Пошла к тёте. Не звонила. Просто пришла.
Она открыла дверь своего уютного, дорогого ремонта дома. Увидела моё лицо и всё поняла. Не стала притворяться.
— Зачем пришла? — холодно спросила она, не приглашая внутрь.
— Почему ты мне не сказала?
— Сказала бы — ты бы носилась, истерила, мешала лечению. Маме нужен покой. А ты… ты всегда была слабой. Как и она.
Её слова били как нож. Но я не отступила.
— Ты оформила доверенность. Забрала себе право решать всё. Пока она там угасает, ты что делаешь? Её счёт?
Тётя побледнела. Но не от стыда. От ярости.
— Выйди. Сейчас же. Ты ничего не понимаешь. Я спасала её, пока ты в своих грёзах о «помощи детям» витала. Я вкладывалась, я решала! А теперь она доживает, и я имею право распорядиться её имуществом. Квартирой, в которую ты никогда ипотеку не потянешь.
Всё встало на свои места. Не забота. Не любовь. Деньги. Квартира. Наша скромная двушка в старом, но престижном районе. Она стоила целое состояние.
— Ты её украла у меня, — сказала я тихо. — Ты украла у меня последние месяцы с мамой.
— Я спасла тебя от лишних переживаний, — бросила она и захлопнула дверь перед моим носом.
Всю ночь я не спала. Плакала. Потом плакать перестала. Появилась леденящая ярость. И план.
Наутро я вышла на работу как ни в чём не бывало. Но теперь я знала. Я видела, как тётя (точнее, её доверенное лицо — помощница) приходила раз в неделю, формально навещала маму, подписывала бумаги у заведующего. Я держалась в стороне.
Я пошла в опеку. Рассказала всё. Показала фотографии мамы прежней и нынешней, копии документов (сделала на телефон тайком). Сказала, что хочу оформить опеку сама. В опеке покачали головами: «Сложный случай. Есть действующая доверенность у сестры. Вы — молодая, неопытная, доход маленький». Но я не отступала. Написала заявление в полицию о мошенничестве — о том, что тётя, возможно, получает выплаты по льготам мамы, но кладёт их на свой счёт.
Это подействовало. Тётю вызвали на комиссию. Началась волокита. Но главное — доверенность приостановили. Мне, как родной дочери, временно разрешили доступ к маме и участие в лечении.
Я стала приходить каждый день. После смены, иногда ночью. Я не пыталась сразу «наверстать упущенное». Я просто была. Читала ей вслух её же старые письма отцу. Включала музыку, которую она любила. Гладила её руку. Говорила: «Мама, это я. Оля. Я здесь. Ты в безопасности».
Сначала она не реагировала. Потом, через неделю, в её взгляде, когда я входила, появилась искорка. Не узнавания. Но… ожидания. Она перестала отдергивать руку.
Однажды, когда я вытирала её лицо влажной салфеткой, она вдруг чётко, тихо сказала:
— Оленька… платье… синее… в шкафу…
Это было обрывком воспоминания. Про синее платье, в котором я пошла на выпускной. Я расплакалась, прижалась щекой к её руке. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то похожее на понимание.
Война с тётей длилась полгода. Она не сдавалась. Судилась, грозилась. Но бумаги, которые я собрала, её же собственная подпись «дочь не уведомлять», сыграли против неё. Суд признал её действия злоупотреблением доверием. Опеку передали мне.
Мама не поправилась. Сердце было изношено. Но последние четыре месяца её жизни были другими. Она не лежала в забытьи. Я возила её в кресле по больничному саду. Она молчала, но смотрела на солнце, на деревья. Иногда она сжимала мою руку. Это было всё. И этого было достаточно.
Она умерла тихо, во сне. Я была рядом. Держала её руку до самого конца.
Тётя на похороны не пришла. Прислала венок. Без подписи.
Квартиру я продала. Не стала в ней жить. Слишком много призраков. Часть денег отдала в хоспис, где лежат такие же одинокие старики. Остальное вложила в курсы и открыла маленький частный пансионат для пожилых людей с деменцией. Не больницу. Дом. Где с ними разговаривают. Где их слушают. Где никто не напишет «родных не уведомлять».
Теперь я знаю правду. Не только о тёте. О себе. Я была не слабой. Я была слишком доверчивой. Я позволила себя отстранить, потому что кто-то громче кричал «я знаю лучше».
Я устроилась в ту больницу, чтобы найти работу. А нашла свою мать. И потерянную часть себя — ту, что умеет бороться. Не с болезнью. С равнодушием, прикрытым заботой. С жестокостью, спрятанной за словами «я сделаю как лучше».
Иногда жестокость — это не крик. Это спокойный голос в тихой палате, говорящий: «Её дочь не справится. Я всё возьму на себя». И тихий стук костыля по полу, удаляющийся по коридору. Прочь. Навсегда.
А вы точно знаете, где и как доживают ваши старики? Или доверяете громким заверениям «я всё беру на себя»?
Поделитесь в комментариях — доводилось ли вам сталкиваться с подобным «отстранением»?