— Добро пожаловать в музей «Аэроархеум»! Вы на пороге зала «Долетопаровая эра: начало XIX века». Прошу, не шумите. Экспонаты древние, хрупкие, к шуму не привычные.
Экскурсовод Ксил, блестящий хромом и доброжелательностью, плавно поплыл перед группой школьников с нейроимплантами. Дети едва сдерживали зевоту. «Старина, пыль», — прошептала одна из них, глядя на причудливые конструкции под куполом из силового поля.
— А вот наш центральный экспонат, — голос Ксила зазвенел торжественно. — Подлинный «Дедалус-Монгольфьер-3». Совмещал, по мнению древних, принципы машущего полета птицы и подъема нагретым воздухом. Обратите внимание на тщательно воссозданный «птичий помет» на деревянных перьях — для исторической достоверности.
Дети фыркнули. Один из мальчишек ткнул пальцем в сторону следующего аппарата, похожего на гибрид велосипеда, будильника и аиста.
— А это что? У них что, мозгов не было? Он же развалится!
— Тс-с! — зашипел Ксил. — Это «Велокрыл Орнито-Птеродактиль». По найденным манускриптам, изобретатель вдохновлялся… э-э… вымершими рептилиями. А это, — он указал на огромный шар с веслами, — знаменитый «Гелио-гребной шар». Теория была такова: днем шар летит за счет солнца в животе, а если нет солнца — гребцы отчаяния работают веслами по воздуху. Рекордная дальность полета — 50 метров, преимущественно вниз.
Тут в зале раздался странный звук — скрип, будто проснулось столетие. Все замерли. Центральный экспонат, «Дедалус-Монгольфьер», медленно, с жутким скрипом дерева по дереву, повел одним крылом. Ксил замигал сенсорами. — Не волнуйтесь. Это система поддержания микроклимата…
Но крыло махнуло еще раз. И еще. С пола поднялось облако ароматизированной пыли «под старину». Затем из глубин аппарата, откуда должна была быть горелка, вырвалось хилое пламя и пыхнуло черным дымом.
— Охранный протокол! — запищал Ксил, но было поздно.
«Дедалус-Монгольфьер», отчаянно скрипя всеми суставами, оторвался от постамента на тридцать сантиметров и, неловко болтая крыльями, поплыл к «Гелио-гребному шару». Тот, в ответ, начал медленно раскачиваться, а из его люка высунулась резиновая муляжная голова гребца и жалобно завыла сиреной.
В зале воцарился хаос. Дети визжали от восторга, снимая все на импланты. «Велокрыл» загремел цепью и упал на бок. Автоматические огнетушители залили пеной манекен в панталонах.
Через пять минут все было кончено. Прибывшие дроны-реставраторы аккуратно приземлили «Дедалус» и расставили все по местам. Тишину нарушало лишь тихое поскрипывание остывающего дерева.
Директор музея, человек старой закалки, смотрел на записи с камер. Потом на Ксила.
— Объясните это.
— Сбой системы аниматроники, — быстро выдал Ксил. — Древние механизмы… непредсказуемы.
— Механизмы? — Директор подошел к «Дедалусу» и стукнул костяшками пальцев по стойке. — Дерево, тросы, клей… Никакой электроники. Как ваш «сбой» заставил это полететь?
Ксил молчал. Директор вздохнул.
— Знаете, в архивах нашел одну запись. 1825 год. Некий чудак Игнатий Пухляков писал: «И аппарат мой, одушевленный жаждой неба, по ночам вздыхает и шевелит крыльями». Мы думали, это метафора.
Он посмотрел на притихшие, нелепые и прекрасные машины под куполом.
— Может, они не просто экспонаты. Может, это заповедник. Заповедник несбыточной мечты. Она иногда просыпается. И поскрипывает.
На следующий день на табличке у зала появилась новая строка: «Осторожно! Экспонаты могут проявлять признаки мечтательности».
А «Дедалус-Монгольфьер» с тех пор стоит смирно. Но смотрители клянутся, что иногда, по ночам, от него пахнет не пылью, а ветром и опасностью. И кажется, будто перья на крыльях чуть теплее окружающего воздуха.