Продолжение, начало здесь https://dzen.ru/a/aWpdclbkQw_Bszt4
Теперь же в Медикус-граде доктор Д. открыл многоэтажную современную клинику. Ремонт, приближающийся к европейскому. Чистые одноместные палаты. Воспитанный персонал. Тихая музыка. На входе аквариумы с рыбками. Едва попадаешь в помещение, как понимаешь, что воздух здесь иной, от такого и уходить не хочется, он сразу снимает любой стресс и напряжение. На первом этаже – небольшой бассейн, массажные ванны, душ Шарко. Второй этаж – грязелечебница, соляная пещера, кислородный коктейль. Третий этаж – галерея с минеральными водами, солярий. На четвертом – залы ЛФК. И так этаж за этажом, пока на самой верхотуре не начнутся палаты. Ни одного современного научно обоснованного метода, все традиционные, народные, климатические. Из диагностики – только ЭКГ и то, допотопное, использующее тепловой принцип записи. На всякий случай – минимальный хирургический кабинет, совмещенный с гинекологией и экстренной стоматологией. А все остальное – исключительно мягко и ненапряжно.
Д. не то директор, не то главный врач. Он регулярно совершает обходы и держит большую ординатуру, где часть молодежи вылетают в первые недели две, а остальные доучиваются и стремятся трудоустроиться к нему же. Д. не научился носить костюмов. Чаще всего он ходит в домашних тапочках, тренировочных и засаленной майке. Но он по-прежнему берется за любой случай, редко терпя неудачу. Семашко, хоть и не сторонник традиционной медицины и относит ее к разряду знахарства, с которым много боролся при жизни, однако он вынужден считаться с Д.: среди его пациентов есть очень влиятельные люди, в том числе, и из других городов. Как шептались, Бэлла Н. сама раз в год ложилась в эту клинику, чтобы избежать обострений по женской части. Видимо, лечение проистекало успешно, ибо она поднялась со своего места, едва увидела Д. в приемной с женщиной лет пятидесяти пяти. Я как раз выходил из кабинета, а потому услышал лишь часть разговора:
- Это Ваш новый кандидат?
Д. со своим протеже проследовал к Николаю Александровичу без очереди. Бэлла Н. запорхнула в кабинет вместе с ними и вернулась уже с моей папкой. Я пребывал в состоянии растерянности. Обстановка частично знакомая мне. Дверь в заветный кабинет. Если стоять лицом, то справа – стол помощника, условно отделенный от общей приемной небольшой стойкой, на которую удобно опереться в ожидании вызова или же можно проверить бумаги, подписать их. Стол площадью чуть ли не больше, чем у хозяина кабинета. Удобное вращающееся кресло. За спиной – множество тумб, в которых хранятся хозяйственные и канцелярские мелочи, на поверхности раскладываются бумаги. Отдельно – на подпись, отдельно – подписанные, уже по основным ячейкам для разных получателей. На столе минимум бумаг, два телефона (городской и спецсвязи), селектор. В правом ящике – помада, пудра, зеркало, расческа. В левом ящике – ручки и карандаши. Стык-в-стык напротив стоит такой же стол уже для помощниц Бэллы Н. На нем такой же образцовый порядок и та же раскладка вещей по ящикам. Справа от сидящих – большой подоконник с цветочными горшками, создающими уют. Суккуленты, папоротники, фикусы и бегонии. За спиной – маленький чайный уголок. Специально заказанный сервант – хранилище чая, кофе, сахара, варенья, сушек, печенья, чашек, блюдец, салфеток. Внизу – минихолодильник. На уровне пояса – свободное пространство, где стоит современный электрический чайник, кофемашина, молочник и пузатый фаянсовый заварник с цветочками и ситечком. Носик чайника слегка отбит, из-за чего его приходится держать близко-близко к чашке, иначе содержимое проливается. Небольшая вязанная крючком салфетка, чтобы сохранять полированную поверхность или же прикрывать ее дефекты.
Бэлла Н. шикнула на меня:
- Не стойте!
Я оглянулся. Приемная была куда больше, чем та, что я знал: целый зал, похожий на вокзальный, лежал передо мною. А та приемная – человек на шесть, если сидеть. Если стоять еще – то на десять. Хозяин того кабинета не любил проводить у себя большие совещания, поэтому обычно таких объемов «предбанника», как его звали в народе, хватало, хотя, случалось, что ждали в коридоре. Иногда даже приходили со своими стульями, ибо не хватало имеющихся в кабинете. Бэлла Н. тогда могла отдать из приемной все, кроме собственного кресла. В него она не разрешала присаживаться и своим помощницам. Когда не было горячки, а хозяина кабинета резко вызывали куда-то, например, в министерство, в мэрию, Бэлла Н. могла пригреть прибывшего издалека и угостить чаем. Меня так согревали не раз и не два. Вот и сейчас, как оказалось, мне выпало опять быть ее гостем. Прозвучало:
- Чаю сделаю?
Я не стал отказываться, ибо нос мой четко подсказывал, что мне предлагают «Эрл Грей». Я с ним случайно познакомился в московской высотке на набережной, куда против всякой логики занесла судьба. Мне поведали там про традиционные «файв-о’клок» и научили пить из изящного саксонского фарфора вместе со сливками. Гораздо позже я прочел исследование, где сообщалось, что молоко нейтрализует большинство полезных веществ в чае, однако представить себе чистый черный чай уже не мог. Здесь же подкупали еще подстаканники, для кого-то являющиеся символом железных дорог, а для меня – и неотъемлемой частью детства. У нас в доме были только чашки и кружки. Зато у одной из бабушек в серванте стояли несколько подстаканников. Один из них – самый тяжелый, серебряный. Почерневший от времени, несмотря на постоянные протирки. Мне он нравился больше всего, хотя пить чай было труднее, чем из других подстаканников: ручка быстро прогревалась, и держаться за нее было почти невозможно. Почему-то представлялось, что это довоенное изделие держал в руках прадед, покончивший собой перед Великой отечественной. Он тоже писал. На другом языке. Но через подстаканник я ощущал нашу с ним невидимую связь.
(Продолжение следует)