Пашка была старшей сестрой в многодетной семье. Да, именно Пашка, потому что полное имя у девочки было Прасковья. Коротко в семье её звали Паша или Пашка.
Катюшка родилась сразу через год после Пашки. Потом батька в город на заработки ездил, почти год дома не был, потому и мамка отдыхала от родов. Сразу через год после его возвращения родился Антипка — единственный сын в их большой семье.
Когда мать с отцом поссорились, он ушёл жить в другую деревню, и у них в семье долго не было детей.
Потом, совсем неожиданно, они помирились. На свет появились сразу две сестрички, близняшки. Пашка никак не могла их отличить и не понимала, кто из них кто. Она тогда ещё посоветовала матери дать им одинаковые имена, чтоб никто не путался. Родители долго смеялись.
Мать почему-то простила отца и жила с ним как и прежде. Но Пашка таила на него обиду и не любила оставаться с ним наедине, без матери. Раз как-то мама ушла в соседнюю деревню к дальней родственнице. Пашку прямо-таки поднывало, и она возьми да и спроси у отца, а сколько у неё братьев или сестёр там, где он жил без них. Отец схватил вожжи и полдня бегал за ней по двору, чтобы проучить за наглость.
Вот с тех пор Пашка тоже старалась найти себе какое-нибудь занятие на время отсутствия матери, если та куда-то ходила или уезжала. Несколько раз Пашка просилась с матерью, но та смотрела на неё в изумлении и спрашивала, кто же будет с маленькими сидеть — уж не Антипка ли?
— Пусть Катька посидит, вон какая лошадь вымахала, здоровая! — отвечала Пашка.
— Но ты же старшая! — отвечала мать.
И почему только столько валится на старших, думала Пашка, за что? Вот уж повезло — старшей уродиться, воистину наказание.
Катюшка хоть и была всего на годик младше Пашки, но сообразительностью и умением сильно отставала. Всё сидела на лавочке и в куколки играла. Совсем по дому ничего делать не умела. Пашка уж давно забыла, как в куколки да бирюльки играть, она матери помогала сызмальства.
Давно уже Пашка подозревала, что Катька не такая уж дурочка — притворяется просто, чтоб бездельничать да на неё все дела сваливать. Батька их обоих азбуке учил, так Катька давно уже читала целыми словами, а она, Пашка, только по слогам. Значит, не глупая всё-таки, думала Пашка, даром что большущая.
Меж тем Катька действительно росла куда крупнее Пашки. Уже давно родители покупали одежду сначала Катерине, а уж потом Пашка донашивала. Обидно ей было: как что по дому делать — печку топить, дрова носить, воду, посуду, да много ещё чего — так всё Пашка. А как обнову после ярмарки получить — так это Катьке везут. Ну ей-богу же, несправедливо.
Недолюбливала Пашка сестру и то и дело пакостила понемногу. Не сильно, конечно, так чтоб от матери не влетело. Улучит момент, когда Катька на двор пойдёт, возьмёт да и спрячет её куклы, а тряпки всякие в печку кинет.
Катюха придёт, ищет-ищет, потом ныть начинает, просит Пашку отдать.
— А я что, ещё и за бирюльками твоими следить должна? Некогда мне, я делами занимаюсь! Кукол, почитай, с твоего рождения в руки не брала! — гордо отвечала Пашка.
До Антипки ей и дела не было вовсе — он всё с отцом: то в поле, то на рыбалке, то в мастерской. Парень и есть парень, что с него взять.
Младшеньких, Нюрку и Шурку, Пашка любила. Они хорошенькие такие, спокойные были, лежат себе в люльке. Бывало, Пашка возьмёт на руки одну или другую, а они уж там и по-маленькому наделали, и по-большому, а всё равно молчат.
Пашка намоет их, перепелёнет, хлебного мякиша нажуёт в тряпочку, сунет каждой в рот — они лежат, чмокают, красота! Вот бы и Катька так лежала, думала Пашка. А то вечно раскидает по полу свои тряпки да нитки, а батя приходит и ругается, что в избе не подметено.
Вот так они и жили, пока не грянула беда. Заболела мамка, слегла как-то быстро, да так же быстро и угасла. Пашке тогда тринадцать годочков было. Катерина на похоронах голосила во всё горло, рыдала. Мелкие девки ничего не понимали. Антипка возле отца стоял, как и он — мрачнее тучи. А она, Пашка, словно оцепенела: и рада бы пореветь, а только ни слезинки не выдавить. Так и стояла, словно привидение.
Вскоре после похорон отец собрал Антипку и ушёл. Взяли свои торбы, за плечи закинули и, ни слова не говоря, ушли. Антипка только у ворот обернулся, окинул двор и вышел вслед за отцом, а тот даже и не обернулся.
Катюшка после того совсем замкнулась, ушла в свои куколки, только с ними и разговаривала. Пашка пробовала ей читать давать, а та смотрит на слова и даже буквы повторить не может.
Если по дому Пашка уже как заправская баба управлялась — и убрать, и поесть приготовить, — то с хозяйством она не знала, что и делать. Корова лягалась, коза бодалась, чем свиней кормить — неизвестно. Вот только курам зерна посыпать сообразила.
Корову соседи забрали, Пашка рада была радёшенька — хоть мычать в хлеву не будет. Свиней другой сосед забил, только мяса дали как-то мало. Свиней вроде четыре штуки было, а мяса Пашка домой в котомке принесла — и только-то. Козу забрала дальняя родственница из другой деревни, обещала молоко приносить, да так ни разу и не пришла.
Явилась другая родственница, бабка, кажется, какая-то двоюродная — Пашка не разбиралась в родстве. Хотела девочек к себе забрать. Пашка говорит: вон Катьку лучше бери, а с мелкими я и сама управлюсь — уж больно она любила их. Сидят такие на лавке, глазёнками хлопают, улыбаются.
Бабка говорит, что на кой ей Катька полоумная — небось жрёт как лошадь, не прокормить будет. Пашка как услышала такое, как у неё внутри всё закипело — она схватила коромысло да как давай ту бабку гнать со двора. Та в сердцах какие-то проклятия кричала, плевалась на Пашку, а у ворот пожелала, чтоб Пашку бес прибрал. Так и ушла ни с чем.
Пашка сама от себя такой прыти не ожидала, но почему-то обидно стало за Катьку: какая же она полоумная, она читать умеет, только забыла как.
Вот так они и жили вчетвером. Питались тем, что в огороде наросло, да яйцами, что куры приносили. Осенью плохо стало — почему-то куры все передохли, а новых взять неоткуда было. Запасов Пашка не наделала, она и не знала как. А те, что от родителей остались, подходили к концу.
И вот как-то раз сидят они дома, уж вечерело, вдруг шаги послышались на лестнице, знакомые. Пашка на всякий случай ухватилась за коромысло, а Катюха поднимает голову и говорит:
— Это мама!
— Да какая мама, дура ты, померла она, — ответила Прасковья.
Отворяется дверь, и входит в дом действительно их мать. Катька к ней в объятия бросилась, Пашка рот открыла от удивления.
— Доченьки мои, милые, как же я по вам тоскую, — говорит им мать.
— Так мы тоже, мама! — отвечает Паша.
— Вы идите, поиграйте на дворе, я гостинцы принесла. А пока играете, я хоть вам посуду тут помою, — говорит мать.
Девочки пошли во двор — там в корзине пирожки да булки всякие. Катька и близняшки накинулись на угощение, а Пашка чувствует неладное. В дом заходит — а там вся посуда перебита, да и нету никого. Кинулась она на двор, а девчонки сидят на лавке и из корзины глину уплетают, лица перемазаны. Пашка отобрала, всех намыла да спать уложила. Сама на лавке в обнимку с коромыслом и заснула.
На следующий вечер история повторилась: снова шаги, снова мать явилась, снова угощение на дворе оставила.
— Пойдите, доченьки мои, погуляйте, полакомьтесь, а я вам тут печку побелю пока, — говорит так ласково.
Пашка послушалась. Выходят во двор, а там в корзине леденцы да петушки сахарные. Девки рот набили, радуются. Пашка вспомнила вчерашнее происшествие, домой заходит — а там вся печка сажей измазана, и снова нету никого. А во дворе сёстры на лавке камни облизывают. Снова Пашка отняла всё, рты намыла и спать всех уложила.
На третий вечер опять явилась мать, предложила им одежду починить, а в гостинцы принесла яблоки румяные, спелые — запах медовый аж по всему двору распространяется. Не удержалась Пашка и надкусила одно яблоко. Вмиг вокруг всё завертелось, темно стало перед глазами, и очнулась она только утром. Вся одежда порвана, изрезана, а главное — не помнит ничего.
Так с тех пор мать и повадилась к девчонкам в дом ходить да пакостничать. Разорение наступило полное — ни одной вещички целой не осталось, девки ходят по деревне словно оборванки, сажей перемазаны. Соседи подозвали Пашку да и расспрашивают, кто к ней в гости по ночам ходит да гремит в доме. Она и рассказала про мать.
Одна бабка, совсем старая, сказала: не мать ваша это ходит, а бес повадился в её облике являться. Надо взять полено осиновое, выстрогать из него чашку да напоить святой водой из церкви. А если пить откажется — то выплеснуть на лицо. Только строгать надо не дома и успеть за три дня и три ночи.
Пашка так и сделала. Нашла полено, стала стругать, а осина не поддаётся — пальцы все изрезаны. Получилось у неё кое-как, конечно, но воды набрать немного можно. Дождалась Пашка матери, предложила воды напиться — та в отказ. Пашка возьми да и выплесни ей прямо в лицо воды святой.
Лицо матери исчезло, а на его месте поросячье рыло оказалось. Завизжал тот бес, закрутился да в трубу печную и вылетел. Больше его в том доме не видели.
Потом война грянула — Великая Отечественная, там уж не до бесовщины всякой было. И только после неё Пашка узнала, что соседи, которые корову увели, подливали им в воду белладонну да отраву всякую, чтоб со света сжить и дом занять. Пашка по обыкновению воду в вёдрах в сенях держала — вот негодяи и воспользовались.
Оттого им четверым ерунда всякая и мерещилась.