первая часть
Андрей взял письмо осторожно, как реликвию.
«Уважаемая Зинаида Павловна,
Я знаю, что вы презираете меня и считаете виновником несчастья вашей дочери.
Возможно, вы правы. Но я прошу вас, дайте мне знать о ребёнке.
Мальчик или девочка? Здоров ли? Похож ли на Галю?
Мне не нужно ничего, кроме этого знания. Я не буду мешать её новой жизни.
Но я не могу жить, не зная, что с моим ребёнком.
Умоляю вас.
Николай.»
— Он искал, — прошептал Андрей. — Искал, но не нашёл. Бабушка сожгла все следы. Переехала с дедом в другой край, сменила адрес. Она умела хранить тайны.
За окном зашуршали шаги. Татьяна Петровна шла через сад — на голове пуховый платок, в руках корзинка. Собирала последние яблоки с промёрзших веток.
— Она знала всё это время, — сказал Павел, глядя на хрупкую фигуру женщины. — Знала и молчала. Это требует особого мужества, как ты думаешь? Любить человека, зная, что в его сердце живёт тень другой женщины, другого ребёнка…
Андрей допил кофе.
— Наши родители были другими людьми. Выросли в другое время, с другими понятиями — о чести, долге, семье. Я не знаю, смог бы я так жить. Но и не имею права их судить.
К обеду приехала Светлана. Не одна — привезла мужа Дмитрия и дочь Олесю, восемнадцатилетнюю студентку. Дмитрий был мужчиной основательным, немногословным, из тех, кто сначала делает, а потом говорит. Он пожал Павлу руку крепко — без фальшивой теплоты, но и без враждебности.
— Значит, вот оно как, — только и сказал он.
Олеся смотрела на нового дядю с любопытством — нескрываемым и бесхитростным.
— А у вас фотографии есть? — спросила она, устраиваясь рядом с Павлом на диване. — Старые, в смысле? Когда вы были маленький?
Павел достал телефон, полистал галерею.
— Вот.
Мне здесь лет пять. Олеся ахнула. Мама, смотри. Он похож на дедушку. Точь в точь как на той фотографии, где дедушка в пионерском лагере. Светлана подошла, взглянула на экран. Черты лица смягчились. Да, признала она неохотно. Похож. Обед прошёл странно напряженно и одновременно буднично.
Татьяна Петровна накрыла стол как для праздника, домашние пироги, запеченная курица, салаты трех видов. Она хлопотала, подкладывала добавки, следила, чтобы у всех были полные тарелки. Это была её защита-забота, которая не требовала слов. После обеда мужчины вышли на крыльцо. Андрей закурил он курил редко, только когда волновался.
- Что будешь делать дальше?
- спросил он Павла.
- Вернусь домой. У меня завтра приём в поликлинике, веду консультации для пенсионеров.
- Ты же на пенсии?
- Формально, да. Но руки помнят. И голова пока работает. Они меня не отпустили.
Дмитрий, молчавший до этого, вдруг заговорил.
- Послушай, Павел. Я не знаю, как относиться ко всей этой истории. Я любил своего тестя. Он был хорошим человеком, честным, работящим. То, что он скрывал от нас правду, это его выбор. Не мне судить. Но вот что я скажу, если ты приехал сюда с добрыми намерениями, добро пожаловать в семью. А если нет, я этого так не оставлю. Ясно?
Павел посмотрел ему прямо в глаза.
- Мне 55 лет, Дмитрий. Я похоронил жену, а теперь и мать. У меня нет детей, нет наследников. Мне не нужны деньги, у меня хорошая пенсия и квартира в собственности. Мне нужно было только одно увидеть людей, которые носят мою кровь. Убедиться, что я не совсем одинок в этом мире. Ты можешь понять это?
Дмитрий долго молчал. Потом кивнул.
- Могу.
Павел уехал вечерним автобусом. На прощание Татьяна Петровна обняла его впервые за всё время визита. Обняла крепко, по-матерински, как обнимала своих детей.
- Приезжай, — шепнула она, — ты всегда можешь приезжать.
Светлана отвернулась, делая вид, что поправляет куртку. Но Павел заметил, глаза у неё были влажные.
Андрей проводил его до остановки.
- Ты ведь вернешься?
Спросил он.
- Если вы захотите меня видеть.
- Захотим.
Андрей помолчал.
- Знаешь, мне вдруг стало интересно, каким был отец до нас. До мамы? Каким он был в юности, когда встретил твою мать. Ты единственная ниточка к тому человеку.
Автобус подъехал, фыркнув выхлопной трубой.
Павел поднялся на подножку, обернулся.
- Спасибо, сказал он, - за всё.
Двери закрылись. Автобус тронулся, увозя в темноту человека, который 24 часа назад был для них незнакомцем, а теперь стал частью семьи. Андрей ещё долго стоял на остановке, глядя вслед удаляющимся огням. В голове крутились мысли тяжёлые, неповоротливые.
Отец, которого он знал, оказался лишь частью настоящего человека. Под поверхностью скрывались глубины, о которых никто не подозревал. И почему-то это делало отца не хуже, а человечнее. Ближе. Понятнее. Андрей поднял воротник и пошёл обратно к дому. Ночь обещала быть холодный, но в окнах горел свет, и мать ждала его с горячим чаем.
Две недели прошли как в тумане. Павел вернулся к привычной жизни консультаций в поликлинике, утренние прогулки, вечернее чтение. Но всё изменилось. Теперь, засыпая, он думал не о пустоте, а о людях, которые ждали его где-то далеко. О брате, сестре, племяннице. А женщине, которая могла бы стать ему матерью, если бы судьба распорядилась иначе.
Они переписывались. Олеся добавила его в семейный чат, и телефон Павла, прежде молчавший сутками, теперь то и дело вздрагивал от уведомлений. Фотографии, шутки, бытовые разговоры, вся эта мелочная суета семейной жизни, которой он был лишен столько лет. Андрей звонил каждые три дня. Разговаривали о разном о работе, о погоде, о книгах.
Однажды Андрей спросил.
- Ты счастлив?
Павел задумался.
- Не знаю. Я так долго не чувствовал ничего, кроме усталости, что забыл, как это быть счастливым. Но мне. Легче. Определенно легче.
В тот вторник Павел дежурил в терапевтическом отделении. Замещал коллегу, ушедшего в отпуск.
Работа привычная обходы, назначения, разговоры с родственниками пациентов. Среди больных был один старик, 83 лет, Фёдор Игнатьевич. Поступил с обострением хронической сердечной недостаточности, пролежал неделю. Пошёл на поправку. Утром Павел подписал выписку.
- Ну вот, Фёдор Игнатьевич, — сказал он, протягивая старику бумаги.
- Домой поедете. Дочь заберёт.
Старик кивнул. Глаза у него были выцветшие, как старая фотография, но взгляд острый, живой.
- Заберёт, куда денется. Спасибо вам, доктор.
Они попрощались. Павел продолжил обход. Потом была куча бумажной работы, потом совещание. День пролетел незаметно.
Вечером около семи Павел наконец освободился. Накинул пальто, вышел через главный вход. И замер. На лавочке у крыльца под желтым светом фонаря сидел Федор Игнатьевич. Сгорбленный, маленький, с полиэтиленовым пакетом на коленях. Тем самым, с которым поступил неделю назад. Павел подошёл.
- Фёдор Игнатьевич, почему вы ещё здесь? Вас должны были забрать.
Старик поднял глаза. В них не было ни обиды, ни злости, только бесконечная, тихая усталость.
- Дочка позвонила, — сказал он.
- Сказала, что не может сегодня. Занята. Завтра заберёт.
- Так идите обратно в отделение. Переночуете а утром.
- Не могу, доктор.
Федор Игнатьевич покачал головой.
- Меня же выписали. Место моё уже заняли. Я видел парня молодого привезли. На каталке. Куда я пойду? Мешать буду.
Павел сел рядом. Лавочка была холодной, октябрьский ветер забирался под воротник.
- А домой? На такси?
Старик усмехнулся.
- Домой? Какой дом, доктор? Я у дочери живу, в её квартире. Своё жильё продал тринадцать лет назад, когда жена умерла. Думал, буду с детьми помогать по хозяйству, внуков нянчить.
Он замолчал, глядя на свои руки морщинистые в старческих пятнах.
- А вышло иначе. Внуки выросли, разъехались. Дочь работает допоздна. Зять меня терпеть не может, хоть и молчит. Я сижу в своей комнатке, смотрю телевизор и жду.
- Чего ждёте?
Фёдор Игнатьевич поднял на него глаза. И Павел увидел в них то, чего боялся увидеть — отражение собственного страха.
- Конца, доктор. Жду, когда всё это закончится. Не потому, что жить не хочу, а потому, что так жить нельзя. Ты вроде есть, а вроде и нет тебя. Как тень. Ходишь, дышишь, ешь, а никому до тебя дела нет. Ты не нужен. Понимаете?
Павел понимал. Слишком хорошо понимал.
— Пойдемте, — сказал он, поднимаясь. — Я отвезу вас.
— Куда? — удивился старик.
— К себе.
Переночуете у меня, а завтра разберёмся. Федор Игнатьевич смотрел на него с недоверием.
— Зачем вам это, доктор?
— Вы меня не знаете, я вас не знаю. — Чужие люди.
— Все люди чужие, — ответил Павел. — Пока не перестанут быть чужими.
Они ехали на такси через вечерний город. Фёдор Игнатьевич молчал, глядя в окно.
Огни витрин, силуэты прохожих, мигающие светофоры — всё это скользило мимо, не задевая.
- У меня сын был, — вдруг сказал старик.
- Старший — Костя. Умер 15 лет назад. Сердце подвело, как и меня сейчас. Только ему сорок было, и врачи не успели.
Он помолчал.
- Знаете, что самое страшное? Не то, что он умер. А то, что после его смерти семья развалилась. Жена слегла, дочь замкнулась в себе. Мы перестали разговаривать по-настоящему разговаривать, понимаете? Вроде живем вместе, а каждый сам по себе. Как острова.
Павел кивнул. Он знал это чувство острова, дрейфующие в холодном океане молчания.
- Жена ушла через два года после Кости. Рак. Сгорела за полгода. Я остался с дочерью. Думал, теперь мы сблизимся, горе объединит. А оно не объединило. Оно разделило ещё сильнее. Она не простила мне, что я не умер вместо сына. Никогда не говорила, но я знаю. Чувствую.
Такси остановилось у пятиэтажки. Павел расплатился, помог старику выйти.
Квартира встретила их тишиной и запахом пыльных книг. Павел усадил гостя в кресло, поставил чайник.
- Располагайтесь. Спать будете в спальне, я на диване устроюсь.
— Неудобно как-то, — пробормотал Фёдор Игнатьевич.
— Удобно. Павел поставил перед ним чашку. — Пейте чай и ничего не бойтесь. Утро вечера мудренее.
Он смотрел, как старик осторожно берёт чашку дрожащими пальцами и думал о том, как причудливо устроена жизнь. Совсем недавно он был таким же одиноким, никому не нужным, ждущим конца. А потом постучался в чужую дверь и нашёл семью. Может быть, всё дело в этом? В том, чтобы сделать первый шаг. Ночью Павел не мог уснуть.
Лежал на диване, слушал тиканье часов и думал. О Федоре Игнатьевиче. О его дочери, которая не смогла простить отцу смерть брата. О семье, которая разрушилась изнутри, хотя снаружи выглядела целой. О своей собственной истории. О Галине, которая всю жизнь носила в сердце образ мужчины, которого потеряла. О Николае, который искал сына и не нашёл.
О Татьяне Петровне, которая знала и молчала. Сколько тайн хранят семьи. Сколько невысказанных слов, непролитых слёз, непрощенных обид.
- Мы живём рядом друг с другом, но так редко видим по-настоящему.
продолжение