Татьяна Петровна стояла у окна кухни, машинально помешивая давно остывший чай.
За стеклом расплывались огни фонарей, превращая знакомый двор в акварельную размытую картину.
Сорок лет она прожила в этом доме. Сорок лет просыпалась под скрип половиц, засыпала под шёпот старых яблонь в саду. Здесь выросли её дети, Андрей и Светлана. Здесь ушёл из жизни муж, Николай, три года назад, оставив её наедине с воспоминаниями и этими стенами, пропитанными запахом его табака.
Стук в дверь прозвучал так неожиданно, что ложечка выскользнула из пальцев и звонко ударилась о край фарфоровой чашки.
— Иду, иду… — пробормотала Татьяна Петровна, накидывая на плечи пуховый платок.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Мокрые волосы прилипли ко лбу, с воротника поношенного пальто стекала вода. Но не это заставило Татьяну Петровну схватиться за дверной косяк. Глаза. Эти глаза — серые, с зеленоватыми искрами, — она узнала бы из тысячи.
— Здравствуйте, — голос незнакомца дрогнул. — Вы Татьяна Петровна Кузнецова?
Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Меня зовут Павел. Павел Николаевич, — он замялся, словно подбирая слова. — Мне сказали… Я приехал. Дело в том, что Николай Дмитриевич Кузнецов был моим отцом.
Светлана узнала обо всём от матери по телефону. Голос Татьяны Петровны звучал так странно — глухо, отрешённо, — что дочь бросила все дела и через два часа уже входила в родительский дом.
Незнакомец, этот Павел, сидел в гостиной — в отцовском кресле. От этого зрелища у Светланы перехватило дыхание.
Мать суетилась на кухне, гремя посудой, как будто приготовление ужина могло отменить случившееся.
— Объясните мне, — Светлана опустилась на диван напротив гостя, стараясь сохранять спокойствие. — Объясните всё с самого начала.
Павел тяжело вздохнул, достал из внутреннего кармана пожелтевший конверт.
— Моя мама умерла месяц назад. Перед смертью она рассказала правду и отдала мне вот это.
В конверте лежали две фотографии и сложенный вчетверо листок. На первом снимке молодой мужчина и женщина, почти дети ещё, стояли у реки и щурились на солнце.
Светлана узнала отца. Ему здесь было лет двадцать, не больше. Женщину она видела впервые темные волосы, яркие губы, смеющиеся глаза.
- Это Галина, моя мать, — тихо сказал Павел. — Они познакомились ещё до того, как ваш отец встретил вашу маму. Мама забеременела, но… Её родители были против брака.
Они увезли её, спрятали меня. Когда мне исполнился год, она вышла замуж за другого человека. Он дал мне свою фамилию, воспитал как сына. Я вырос, думая, что он мой отец. Светлана перевела взгляд на второй снимок. Младенец в кружевном чепчике, такой же, какие она видела в семейном альбоме свои детские фотографии и Андрея.
- А это что?
Она указала на сложенный листок. Павел развернул его. Почерк был знакомый аккуратный, с характерным наклоном влево. Письмо.
- Ваш отец написал его моей матери, когда узнал обо мне. Ему тогда было уже за тридцать. Он случайно встретил её на вокзале, они разговорились. Она всё рассказала.
Светлана взяла письмо. Строчки прыгали перед глазами
"Галя, я не знаю, как жить с этим знанием. У меня семья, двое детей, жена, которую я люблю. Но я не могу забыть, что где-то есть мой сын, мой первенец, и он носит чужое имя. Прошу тебя, если когда-нибудь ему понадобится помощь, если ты окажешься в беде, найди меня. Я сделаю все, что смогу.
Прости меня. Николай."
- Он знал, - прошептала Светлана.
- Все эти годы он знал.
Из кухни вышла Татьяна Петровна. Она держала поднос с чайником и чашками, но руки её дрожали так сильно, что посуда звенела.
- Я тоже знала, - её голос был едва слышен. - Николай рассказал через неделю после той встречи на вокзале. Он не мог молчать. Он никогда не умел хранить от меня секреты.
Светлана вскочила на ноги.
- Как? Как вы могли скрывать это от нас? Тридцать лет, мама. Тридцать лет ты молчала. Это была не моя тайна, дочка. Это была тайна твоего отца. И он решил унести её с собой. Не хотел причинять вам боль.
- Боль?
Светлана рассмеялась горько.
- А сейчас не больно? Узнать, что у тебя есть брат, о существовании которого ты не подозревала. Что отец, которого ты боготворила, вёл двойную жизнь.
Павел поднялся. Его лицо побледнело.
- Я не хотел причинять неприятности. Моя мать умоляла меня не ездить. Но я. Мне нужно было увидеть. Понять. Хоть раз в жизни посмотреть на людей, с которыми мог бы расти.
Он надел пальто, всё ещё влажное. Простите за вторжение.
- Я уйду и больше не побеспокою вас.
- Стойте.
Все обернулись. В дверях гостины стоял Андрей. Никто не слышал, как он вошёл. Он стоял там, возможно, уже несколько минут, слушая разговор.
- Ты никуда не уйдешь, - сказал он, глядя на Павла.
- По крайней мере, не сегодня. Не под этим дождём.
Братья смотрели друг на друга. Светлана поняла, почему ей сразу показалось странным лицо гостя. Он был похож на Андрея. Тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок, даже манера сутулить плечи, будто защищаясь от невидимого удара.
- Мы поговорим, — продолжал Андрей.
- Утром на свежую голову. А сейчас, мама, накрывай на стол. Света, помоги.
Татьяна Петровна кивнула, благодарная сыну за этот спасательный круг обыденности. За ужином царила тишина. Ложки стучали о края тарелок, кипел чайник, тикали настенные часы.
Павел почти не ел, передвигал еду по тарелке, изредка поднимая взгляд и тут же опуская его. Когда убрали со стола, Светлана вышла на веранду. Дождь утих, в разрывах туч проглядывали звёзды. Она услышала шаги за спиной.
- Ты злишься на отца?
Спросил Андрей, встав рядом.
- Не знаю. Наверное. А ты?
Он долго молчал.
- Знаешь, о чём я думаю? О том, сколько раз папа смотрел на нас, на меня, и думал о своём первом сыне. О том, каково ему было жить с этим грузом. Мы злимся, потому что он обманывал нас. Но он обманывал и себя тоже. Каждый день, всю жизнь. Это не оправдание.
- Это не оправдание. Это просто. Понимание. Или попытка понять.
Светлана повернулась к брату.
- Что ты собираешься делать?
- Поговорить с Павлом. По-настоящему поговорить. Узнать, какой была его жизнь. Чего он хочет? А если он приехал за наследством? Дом, участок — это немалые деньги.
Андрей посмотрел на сестру с удивлением.
- Света, ты серьёзно? Ты видела его лицо? Этот человек не за деньгами приехал.
- А зачем тогда? За тем же, за чем мы приезжаем к маме каждые выходные. За семьёй. За ощущением, что ты не один в этом мире.
Светлана отвернулась. В горле стоял ком, и она не хотела, чтобы брат видел её слезы.
Ночью Татьяна Петровна не могла уснуть. Она лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию старого дома. Из гостевой комнаты, где устроили Павла, не доносилась ни звука. Но она знала, он тоже не спит. Воспоминания накатывали волнами. Тот вечер, когда Николай вернулся с вокзала бледный, растерянный.
Как он сидел за кухонным столом, уронив голову на руки. Как она гладила его по волосам, уже сидеющим к тому времени, и слушала, слушала, слушала историю, которую он носил в себе почти двадцать лет.
- Прости меня, — повторял он.
- Прости меня, Таня. Я не знал о ребёнке. Клянусь, тебе не знал.
Она простила. Не сразу, понадобились месяцы, чтобы боль утихла.
Но она любила его. Любила так сильно, что предательство даже такое, невольное, не смогло разрушить эту любовь. Теперь Николай лежал на кладбище за городом, под мраморной плитой с выбитыми датами. А его тайна, как семечко, занесённая ветром, проросла и дала всходы. И Татьяна Петровна не знала радоваться этому или горевать.
Утро выдалось прозрачным и холодным. Первые заморозки посеребрили траву в саду, и яблони стояли в инее, словно невесты в подвенечных нарядах. Павел проснулся рано. Долго лежал, разглядывая незнакомый потолок с трещинкой в углу, вдыхая запах чужого дома, смесь старой мебели, сухих трав и выпечки. Пахло так, как по его представлениям должно было пахнуть настоящее детство.
Не то, которое выпало ему. Он вырос в достатке. Отчим Владимир Степанович Рыбаков был инженером на крупном заводе. Занимал хорошую должность. В доме всегда водились деньги, но не водилось тепла. Мать, красивая и холодная Галина, жила словно за стеклянной стеной.
Она выполняла все материнские обязанности кормила, одевала, проверяла уроки, но никогда не обнимала просто так, без повода. Никогда не целовала на ночь. Павел думал, что так устроены все семьи. Пока не попал однажды, лет в 10, к однокласснику на день рождения. Там он увидел, как мать друга треплет сына по волосам, как отец подбрасывает младшую сестрёнку под потолок, как все смеются громко от души, не стесняясь.
Он вернулся домой и впервые в жизни заплакал от непонятной тоски. Теперь, он понимал, мать любила его. По-своему, как умела. Просто каждый раз, глядя на сына, она видела лицо человека, которого потеряла. И эта любовь мешалась с болью, превращаясь во что-то изломанное и горькое.
Скрипнула дверь. Павел сел на кровати.
- Не спится?
Андрей стоял на пороге с двумя кружками в руках.
- Я сварил кофе. Мама ещё спит. Светка уехала вчера поздно. Мы одни.
Он протянул кружку Павлу и сел на стул у окна.
- Расскажи мне о себе, — попросил Андрей.
- Не о том, как ты узнал правду. О себе. Кто ты такой, Павел Николаевич?
Кофе был крепким и горячим. Павел отпил глоток, собираясь с мыслями.
- Я врач. Терапевт. Больше тридцати лет отработал в районной больнице. Жена умерла восемь лет назад рак. Детей у нас не было, не получилось.
Живу один в двухкомнатной квартире на третьем этаже. По утрам гуляю в парке, по вечерам читаю. Вот, собственно, и всё. Это внешняя оболочка.
- А внутри?
Павел усмехнулся.
- Внутри? Внутри пустота. Такая тихая, привычная пустота, с которой я давно научился жить. Работа заполняла её. Пациенты, истории болезней, ночные дежурства. А потом я вышел на пенсию, и оказалось, что кроме работы у меня ничего нет.
Андрей молчал, слушая.
- Знаешь, — продолжал Павел, - я всегда чувствовал, что со мной не так. Что я не совсем вписываюсь в собственную жизнь. Как будто живу в доме, построенном для другого человека. Вроде бы всё удобно, функционально, но не твое. Когда мама рассказала правду, многое встало на свои места.
- Ты злишься на неё?
- Нет.
Павел покачал головой.
- Я понимаю её. Ей было девятнадцать, когда она забеременела. Родители — люди старой закалки, верующие, строгие. Для них связь дочери с парнем, за которого она не собиралась выходить замуж, была позором. Они увезли её к родственникам, подальше от города.
Когда я родился, они уже нашли ей жениха. Владимир Степанович был вдовцом, потерял первую жену при родах, ребёнок тоже не выжил. Ему нужна была семья, маме нужна была защита. Они договорились.
- А мой отец? Он пытался её найти?
Павел достал из кармана пиджака ещё один листок, совсем ветхий, стёртый на сгибах.
- Это письмо он написал моей бабушке, маминой матери, через год после моего рождения. Она сохранила его, но так и не показала дочери. Мама нашла его, когда разбирала вещи после похорон бабушки 20 лет назад.
продолжение