— Я всё понимаю, но куда делся окорок, Гена? — Марина стояла у холодильника, не закрывая дверцу. Холодный воздух обволакивал колени, но она не замечала. — Был, я вчера нарезала.
— А я почём знаю, — буркнул муж из-за стола, не отрываясь от телефона. — Может, мама на суп пустила.
Марина сдержанно вздохнула. Опять. С утра — каша пересолена, хлеб черствый, теперь — мясо исчезло. Всё как обычно с тех пор, как тёща — то есть свекровь, Варвара Семёновна, — снова поселилась у них. «На пару недель, пока в квартире ремонт», — тогда сказали. Прошло больше года.
Из спальни донёсся голос:
— Ну что ты орёшь с утра? Там обрезочки были, я в борщ добавила! Чтобы не пропадали.
Марина тихо закрыла дверцу.
— Обрезочки... Полкило копчёного, которое я в субботу купила.
— Да Господи, — всплеснула руками Варвара Семёновна, выходя в халате, — что ты из каждой мелочи трагедию делаешь? Всё тебе не так. И дом тебе достался от моей пенсии, и сына я тебе вырастила. А теперь, значит, даже кусок мяса пожалела старухе.
Марина притихла, чтобы не закричать.
— Варвара Семёновна, я не про мясо. Я про... уважение, наверное.
— Уважение? — переспросила свекровь с ехидной улыбкой. — Уважение, милая, надо заслужить.
Гена втянул голову в плечи.
— Ма, ну хватит, — промямлил он. — Да что вы обе... Опять началось...
Он всегда говорил это. «Опять началось». Как будто конфликт — это дождь, который просто пошёл, и никто не виноват. Только вот жить под этим «дождём» приходилось Марине.
Позже, на кухне, она мыла посуду. Вода текла медленно, кран опять протекал. Гул стиральной машины в углу заполнял паузы между мыслями. Варвара Семёновна громко щёлкала пультом в комнате, а муж листал телефоне объявления о распродаже.
Марина закрыла глаза. Ей хотелось тишины. Хоть на пять минут. Хотелось сесть у окна с чашкой чая и просто ничего не слышать. Но тишина не жила в этой квартире.
— Мам, — заглянул Гена, — ты можешь аккуратней со своей машиной? Она мне по ночам в голову стучит.
— Это не машина, это кран, — спокойно ответила Марина. — Его бы починить.
— Ну почини, ты же у нас хозяйка.
Он сказал это вроде шутки, но тон был холодный. И в груди у неё будто щёлкнуло.
Вечером Марина пришла с работы раньше. На столе стояли три тарелки, стаканы, следы кетчупа. В мусорке — упаковка от торта.
— А это что, праздник был? — спокойно спросила она.
— Ой, зашла Светка, соседка с третьего. У неё день рождения, — отозвалась Варвара, не поднимая головы от газеты. — Мы с Геной по кусочку, не переживай.
В холодильнике пусто. Вечером Гена лег спать, не попрощавшись.
А Марина смотрела на календарь. Там всё так же висела фотография — прошлогодняя. На даче, у мангала, когда они только строили план совместной жизни, смеялись, жарили шашлыки. Тогда Варвара смеялась громче всех и говорила:
«А давай вы годик у нас поживёте, пока ремонт делаете? Я, может, и помогу с хозяйством».
Тогда это казалось милым. Теперь — страшным.
На следующий день она не выдержала.
— Гена, мы должны поговорить.
Он уже знал, о чём.
— Ну не начинай, Маринка. Я работаю, ма больная, ты всё время недовольна.
— Я устала, Гена. Я не отдыхаю. Я прихожу домой — и снова чужая в своей квартире.
— Да это твои заморочки! Мамка старается, а ты слова доброго...
— Она не старается. Она делает вид, — чуть дрогнул голос Марины. — Она просто всё под себя забрала. Даже тебя.
Он посмотрел впервые за долгое время прямо в глаза.
— Ты чего добиваешься? Чтобы я маму выгнал?
— Чтобы ты выбрал.
Пауза. Долгая, обжигающая.
— Ну тогда выбираю маму, — просто сказал он. — Она — семья.
Марина ушла утром. Без сцены, без плача. С двумя сумками. В одной — одежда, в другой — документы. Хотелось сказать: «Ты пожалеешь». Но не сказала. Не хотелось мелодрамы.
Жила она у подруги, в двухкомнатной квартире на восьмом этаже. Маленькая комната с диваном, чайником и запахом свежих булочек — и впервые за много месяцев тишина. Та самая, о которой мечтала.
Она выходила на балкон, глядела в серый туман над двором. Моросил мелкий дождь, пролетающие машины поднимали брызги. И какая-то непонятная лёгкость появлялась в груди. Пусть больно, но честно.
Прошла неделя. Гена не звонил. Варвара тем более. Работу Марина не бросала, но на перерывах ловила себя на том, что слушает звуки — тиканье часов, шелест бумаги — и улыбается. Тишина — теперь роскошь.
Вечером, когда она пришла домой, в почтовом ящике лежал конверт. Без отправителя. Почерк — знакомый. Генин.
Внутри — лист бумаги и справка. Она развернула и прочитала. Первая строка ударила, как пощёчина:
«Договор дарения квартиры оформлен на Варвару Семёновну…»
Дальше всё плыло. Дата — прошлый месяц. Подпись — её собственная. Только она знала: она ничего не подписывала.
Руки затряслись. Она уронила лист, прислонилась к стене. Воздуха не хватало.
Значит, пока она варила им борщи и стирала их вещи, её же квартира уже перестала быть её.
Марина медленно сползла на пол, конверт лежал рядом. Внутри — ещё один листок. Копия её паспорта. Но с фото, где она была моложе — лет на десять.
Она прошептала, едва слышно:
— Этого не может быть…
И в глазах зажглось всё сразу — страх, унижение, ужас.
В углу снова зашумела стиральная машина — будто откуда-то из прошлого, из той жизни, где она ещё верила, что доброта возвращается.