Жили-были муж и жена. Муж, Семён Семёныч, был человек с положением, заработок имел приличный. Жена, Глафира Петровна, дама решительная, после декрета карьеру сделала стремительную и вскоре начала получать ничуть не меньше супруга. Дочка у них подрастала, Катюша, уже подросток.
Вот только одна загвоздка в этом благополучии образовалась, и загвоздка эта была семейно-финансовая. Хоть Семён Семёныч и зарабатывал хорошо, но на семью тратил куда меньше Глафиры Петровны. Основная тяжесть содержания квартиры, дочки, отдыха и прочих жизненных благ ложилась на плечи Глафиры Петровны. А куда же девались средства Семёна Семёныча? Дело известное, классическое даже. Причина тому была известная: мама у него, Пелагея Тихоновна, женщина пожилая и, как водится, вечно несчастная, да сестра, Алевтина, с сыном-школьником, который, по её словам, был вечно на пороге то ли гениального открытия, то ли колонии для несовершеннолетних — смотря на что надо было денег попросить.
Вечерами, после работы, у Глафиры и Семена часто происходили такие разговоры.
- Семён, посмотри. За Катин лагерь плачу я, ремонт холодильника — я. Новая куртка тебе, потому что на работе стыдно ходить деньги добавляю опять я. А где твоя треть зарплаты, позволь спросить? Опять в бездонный колодец отправил, родственницам своим?
- Глаша, ну что ты… Мама же… У неё давление, лекарства дорогие, а Алевтине на репетитора для Вовки денег дал. Он в математике подаёт большие надежды, если подтянуть.
- Подаёт надежды! Он у неё третий год в одном классе надежды подаёт. У них вся надежда на твой кошелёк. Ты им в прошлом месяце пятьдесят тысяч отдал — на какого репетитора? На академика, что ли?
В этот момент, как по заказу, раздавался телефонный звонок. Семён Семёныч бросался к аппарату, как к спасательному кругу.
- Сёмочка? Это я… Прости, что беспокою, сынок. Ничего, ничего, жива пока… Просто сердце пошаливает. И таблетки эти… Алевтинка в аптеку сходила, говорит, девятьсот рублей маленькая коробочка. Где ж нам, пенсионерам, купить. Да нет, ты не волнуйся, мы как-нибудь проживем. Может, хлебца с водичкой поедим, да выдюжим.
- Мама, я всё понял, заеду завтра. Договорились. Не надо про хлеб.
Повесив трубку, он встречал ледяной взгляд супруги.
- Опять «хлебца с водичкой»? Знаешь, Семён, я начинаю думать, что у твоей мамы не давление, а диагноз — «сто тысяч в месяц на двоих». И он хронический.
Но Семён Семёныч был мягкосердечен. И вот уже сестре, Алевтине, была куплена машина.
- Чтобы на работу ездить и Вовку в школу.
Машину Алевтина продала через три месяца, сказав Семену:
- Братик, ты только не ругайся, это же форс-мажор. У Вовки обнаружили талант к горным лыжам. Тренер говорит — будущий чемпион, а экипировка, выезды на сборы… Пришлось пожертвовать железным конём ради будущего спортсмена. Ты же понимаешь?
Потом была дача на реке. Семён Семёныч вложился основательно:
- Пусть мама с сестрой отдыхают, воздух, природа.
Отдохнули. На следующий год дачу продали, Семён неосмотрительно оформил покупку на маму.
Пелагея Тихоновна (за чаем, отирая слезу уголком платочка) причитала:
- Очень уж там сыро, Сёмочка, для моих суставов ужас какой-то. Да и Алевтинка одна с ребёнком, ей на отшибе страшновато. Решили обменять на долю в квартире в городе, но там доплата… Мы уж как смогли. А деньги… Часть на лечение ушла (сердце!), часть Вовке на учёбу — он теперь в английский углублённо…
Глафира Петровна после этой истории неделю с Семёном не разговаривала, а он, впервые проявив какую-то отчаянную смекалку, следующую дачу, поближе к городу и получше, оформил уже строго на себя. Когда мама с сестрой начали зондировать почву насчёт продать для «отдыха для племянника», он бубнил что-то невнятное про юридические сложности, налоги и обременения.
- Нет, мама, не могу я продать, налоги, и вас всех просто туда отправить не могу, а Вовка один не поедет. Там… там договор такой, страхование, нельзя посторонних, даже родных.
Вешал трубку и ловил на себе взгляд жены. В её глазах читалось не одобрение даже, а усталое изумление: наконец-то до живого человека дошло, что его родственники — не несчастные сироты, а весьма эффективные менеджеры по откачиванию ресурсов.
Но наука, как показала дальнейшая жизнь, далась ему дорогой ценой и, увы, с большим опозданием.
И тут, как на грех, Семён Семёныч, в расцвете лет, взял, да и умер. Но горе горем, а наследство, как известно, дело серьёзное, государственное даже.
Оказалось, что наследников по закону целый букет: супруга Глафира Петровна с дочерью Катюшей, мать покойного Пелагея Тихоновна да отец, тишайший человек, который, впрочем, от своей доли в пользу старушки-матери отказался. Вот и вышло, что делить меж собой им надо квартиру, две дачи, автомобиль и даже какие-то денежные средства в банках, о коих при жизни Семён Семёныч, видимо, помалкивал.
Началось, как водится, с нотариуса, а закончилось дело, в районном суде. Судились долго, с пристрастием, с уточнением требований и встречными исками.
Глафира Петровна, женщина практичная, заявила:
— Автомобиль мне подавайте. Я им пользовалась, права имею, ребенка на дачу возить надо. И главную квартиру, где мы с дочкой прописаны, где она школу посещает, — тоже нам, а матери покойного — ту квартиру, что на отшибе, она и даром не нужна, лишь бы память о сыне.
Пелагея Тихоновна, напротив, в слезы:
— Как же так! Автомобиль сыночка дорог как память, я на него смотреть хочу. И дачу на реке, которую он для меня купил, тоже мне, там я помидоры сажала. Всё мне отдайте, я мать.
А тут ещё мать Глафиры Петровны, Агриппина Саввишна, в дело вступила. Заявила, что одна из дач, выходит, вообще её, это она деньги платила, а зять-покойник лишь формально покупателем в договоре значился.
— Исключите, — говорит, — это добро из наследства, всё моё.
Судья, женщина терпеливая, выслушивала всё это дело. Вызывали свидетелей: председатель садоводства, который видел, как Агриппина Саввишна строительством занималась; прораба, который ей дом начинал ставить. Только вот беда: свидетели свидетелями, а договор-то купли-продажи на имя Семёна Семёныча оформлен, и в реестре запись. Юридическая форма, она, братцы мои, вещь упрямая.
Заседания шли за заседаниями: бумаги летали, эксперты стоимость всего оценили, госпошлины платились немалые. Адвокаты с обеих сторон красноречия не теряли.
И вынесла, наконец, судья решение:
Глафире Петровне с дочкой — основную квартиру, одну дачу и половину автомобиля (супружеская доля, половина! Представляете картину: сидят несколько хозяев на одном сиденье, каждая свою часть руля держит). Пелагее Тихоновне — ту самую квартиру на отшибе, которую она так не хотела, а второй дачей и второй половиной автомобиля велено всем наследникам владеть вместе, в общую долевую собственность. Поскольку доли вышли неравные, велели Глафире Петровне выплатить свекрови компенсацию за автомобиль, а саму машину себе оставить.
Агриппине Саввишне в её требовании отказали. Мол, не тот способ защиты избрали, доказывайте отдельно, что договор недействительный.
В общем, разделили имущество. Вроде и по закону, и по справедливости, как её суд понимает.
Только вот вышли все из зала суда какие-то не очень довольные. Глафира Петровна думает, сколько ей ещё денег доплачивать. Пелагея Тихоновна смотрит на решение, понимает, что компенсация маленькая и вздыхает, а машиной им с дочей теперь не попользоваться. Правда, дача и совсем никудышная квартира досталась. Но с дачей могут быть проблемы, сейчас у Глафиры дачу отожмут, так она станет компенсацию у Глафиры требовать «по вновь открывшимся обстоятельствам».
- Не отдам!
А Агриппина Саввишна уже нового адвоката ищет, чтобы договор тот оспорить.
Вот такая, граждане, история. С моралью, конечно. А какая мораль? Да очень простая: живого человека любить и ценить надо, а то после него такое наследственное дело начнётся, что всем сторонам мало не покажется. И бумага, оформленная правильно, всегда весомее любых родственных слёз.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из: