Критика и альтернативные взгляды
Концепция «человек как текст» хоть и влиятельна, но не является общепризнанной или исключительной. Существуют альтернативные подходы в оценке человеческой сущности. Сторонники эмбодимента (воплощённого познания) указывают, что человек – не только текст, но и тело. Теория воплощённого познания (embodied cognition) настаивает: разум необходимо рассматривать во взаимосвязи с физическим телом, которое взаимодействует с окружающей средой (76, 77). Наш опыт включает сенсорные ощущения, моторные навыки, эмоции – все то, что трудно свести к тексту. Например, чувство боли или радости нельзя до конца выразить словами; оно переживается телесно. Исследования показывают, что мышление во многом опирается на образы и метафоры, связанные с телом: даже абстрактные понятия (время, отношения) структурированы через пространственные и сенсорные метафоры (78). Следовательно, сводить сознание лишь к языку неправомерно – есть доязыковые слои мышления. Можно сказать, что помимо "текста" у человека есть еще "материя" – и некоторые философы (например, Мерло-Понти) утверждали, что подлинное бытие раскрывается в непосредственном чувственном опыте, а язык вторичен (79). Текстуальный подход фокусируется на выражаемом смысле, но в человеческой жизни много невыразимого. Мистический опыт, глубинные эмоции, интуиция – все это трудно уложить в слова. Философы-экзистенциалисты (как Кьеркегор или Ницше в части афоризмов) подчеркивали важность молчания, экзистенции вне языковых схем. Если считать человека только текстом, мы рискуем обесценить эту нерациональную, молчаливую сторону. В литературе это обсуждалось, например, как пределы языка – Витгенштейн писал: «о чем нельзя говорить, о том следует молчать» (80). Критики текстуализма напоминают, что молчание – тоже часть человеческого бытия, и оно может говорить громче слов. Некоторые психологи возражают против чрезмерно нарративного понимания личности. Британский философ Гален Стросон прямо выступил "против нарративности", утверждая, что далеко не каждый человек воспринимает свою жизнь как историю – многие живут моментами, фрагментами, и это не делает их менее полноценными (81). Давление «иметь связную историю» может даже искажать подлинное я. Кроме того, любой текст – это схема, а жизнь богаче схем. Критики говорят: превращая жизнь в рассказ, мы можем выкидывать «лишнее» – но в этом «лишнем» иногда и заключается уникальность. Таким образом, «человек как текст» – полезная метафора, но неполная, есть риск редуцировать многообразие жизни к упорядоченному сюжету, в то время как реальная жизнь человека включает противоречия, случайности и бессвязности.
Ещё одна линия критики касается этических опасностей: рассматривать человека как текст – значит делать его объектом чтения. Постмодернистский тезис «смерть автора» (Барта) в приложении к человеку звучит тревожно: получается, личность «умирает» как автор собственного я, остаётся только текст, открытый бесконечным интерпретациям другими (82). Но тогда где сама личность, ее автономия и достоинство? Человек-текст легко может стать манипулируемым объектом – например, власть или реклама «впишут» нужный смысл в «текст» масс. Отсюда возражение гуманистического плана: человека надо видеть как субъекта, творца, а не просто как текст. Альтернативой здесь служит персоналистическая философия, экзистенциализм, где подчеркивается уникальное существо человека, не сводимое к знакам.
Успехи ИИ в работе с текстами не означают, что машина поняла, что такое быть человеком. Я уже рассматривал китайскую комнату Джона Серля: компьютер может манипулировать знаками (иероглифами, словами), не придавая им смысла (83). Так и современные языковые модели – они оперируют текстом статистически, но у них нет намерения, самосознания, эмоций. Следовательно, попытка свести человеческое мышление к одной лишь текстовой обработке игнорирует феномен сознания. Человек не просто читает текст – он понимает и проживает его, пропуская через опыт. А это качество, которое не ясно, как формализовать. ИИ-подход, сосредоточенный только на текстах, сталкивается с проблемой символьной заземлёности (symbol grounding): слова пусты без привязки к реальному миру (84). Человек же слова привязывает к предметам через тело. Таким образом, чтобы создать подлинно человеческий ИИ, вероятно, мало обучить его на текстах – нужна и сенсомоторная опытность, и импровизация, и возможно свобода, выходящая за рамки алгоритма (85). В свете этих критических замечаний становится ясно, что метафора человека как текста – хотя и мощный интеллектуальный инструмент, но она не должна пониматься упрощённо или исключительно. Это один из аспектов человека, наряду с другими. Как пишет философ А. Гулыга, «Миф — форма сознания, свойственная человеку, как свойственны ему другие формы сознания. Разрушение мифа приводит не к господству рациональности, а к утверждению другого мифа» (86). По аналогии, развенчание представления о человеке как субстанции привело к метафоре текста; когда и она исчерпается, возможно, придёт новая метафора.