Психика, психические расстройства и текстуальность человека
Если принять (что мы уже сделали), что человек во многом есть текст, который он пишет, читает и переписывает всю жизнь, то психические расстройства можно увидеть как разные типы нарушений этого текста. Страдает не только «биохимия» и не только поведение, меняется структура рассказа о себе, голос автора, связность сюжета и способность делиться этим текстом с другими.
Текстуальная морфология психических расстройств
Самый очевидный уровень – формальная организация текста.
При депрессии жизненный рассказ становится однотонным, «обеднённым»: исчезают побочные линии, юмор, нюансы. Человек говорит о себе в категориях окончательных приговоров: «всегда», «никогда», «я такой и точка». Сюжет сужается до нескольких повторяющихся мотивов вины, бессмысленности, утраты. В терминах текстуальности депрессия похожа на роман, где все главы переписываются под один и тот же мрачный шаблон, а любые альтернативные развязки заранее объявляются невозможными. При тревожных расстройствах, напротив, текст расползается в ветвящиеся сценарии катастроф. Внутренний рассказ уже не удерживается в «здесь и сейчас», герой всё время мысленно забрасывается в возможные будущие главы, где «всё пойдёт не так». Жизнь переживается как черновик, в котором вот-вот случится роковая ошибка. Сюжетная линия настоящего обесценивается по сравнению с воображаемыми негативными продолжениями. При шизофрении чаще всего страдает сама связность повествования. Личный текст становится фрагментарным, появляются обрывки мотивов, чужие вставки, нелепые переходы. Нарушается способность удерживать единую перспективу рассказчика: «я» то приближается, то исчезает, то подменяется чем-то внешним (67). В крайних случаях герой романа перестает понимать, кем он является по отношению к тексту: автором, персонажем, объектом наблюдения или «марионеткой» невидимых сил. Жизнь перестаёт читаться как единая история и распадается на эпизоды без ясной логики.
Вторая важная линия – это вопрос авторства. Психические симптомы часто можно описать как ощущение, что мой текст пишется кем-то другим или под диктовку чужих голосов. При обсессивно-компульсивном расстройстве навязчивые мысли и ритуалы воспринимаются как «вставки», которые человек не хотел бы видеть в собственном сюжете, но вынужден терпеть. Герой вынужден постоянно возвращаться к одним и тем же абзацам, перепроверять, исправлять, перечитывать, не продвигаясь дальше по истории. Это не просто «симптомы», это попытка удержать контроль над текстом, который всё время норовит распасться или стать опасным. При психотических расстройствах эта тема усилена: появляются прямые переживания вмешательства в текст. Голоса комментируют действия, подсказывают, приказывают. Мысли воспринимаются как «вложенные» извне, как чужой текст, который вторгается в пространство сознания. Для концепции текстуальности это радикальный случай: человек переживает не только утрату контроля над сюжетом, но и смену автора. Его «роман» как будто переписывается посторонними редакторами. При личностных расстройствах проблема авторства проявляется иначе: текст все время переписывается в зависимости от контекста. «Я» утром и «я» вечером могут быть разными рассказчиками с разными оценками и воспоминаниями. Нарастают чувства внутренней «фальшивости», пустоты, ощущение, что нет устойчивого автора, который мог бы сказать: «это мой текст, я за него отвечаю».
С другой стороны, психические расстройства часто рождаются как попытка защитить текст от разрушения. Травматический опыт можно понимать как эпизод, который невозможно встроить в привычный сюжет (68). Тогда психика прибегает к грубым средствам: вытеснение, амнезии, диссоциации, расщепление. При посттравматическом стрессовом расстройстве воспоминание о травме возвращается как «сырое», неоформленное событие – не как глава книги, а как фрагмент документа без заголовка, без начала и конца. Повторяющиеся флэшбеки, кошмары и телесные реакции говорят о том, что текст травмы так и не был дописан и встроен в биографию. Человек как бы застрял на одной странице, не имея возможности перелистнуть дальше.
В этом смысле психотерапия, особенно в её нарративных формах, действительно занимается редактированием и переписыванием жизненного текста. Но важно не свести это к наивной формуле «придумать себе красивую историю». Речь скорее о том, чтобы вернуть автору право на выбор языка и перспективы, помочь связать разорванные эпизоды, признать больные главы, не пытаясь их вырвать, найти такой способ рассказа, при котором текст становится терпимым и узнаваемым (69).
Человеческий текст никогда не пишется в одиночестве. Даже самая интимная внутренняя речь сформирована диалогами с другими людьми, усвоенными голосами родителей, учителей, значимых фигур. В модели М.М. Бахтина, как мы уже отмечали, любое высказывание обращено к воображаемому собеседнику. Тогда психические расстройства можно понимать ещё и как нарушения диалогической среды, в которой создаётся текст «я». Одинокий, социально изолированный человек лишён корректирующей, поддерживающей обратной связи. Его текст начинает замыкаться на себе, становится самореферентным. Подозрительность, идеи отношения, крайние интерпретации часто растут именно на этой почве: нет диалога, который бы мягко ставил под вопрос чрезмерно жёсткие выводы (67). С другой стороны, токсичная диалогическая среда, где доминируют обесценивание, насилие, устыжение, формирует такой «редакционный комитет», который постоянно переписывает текст личности в сторону вины, ничтожности, стыда. Внутренний критик в этом случае не нейтральный корректор, а жестокий цензор, вычёркивающий любые живые, спонтанные фрагменты.
Отсюда вырастает важный тезис о том, что лечение психических расстройств это не только работа с мозговой деятельностью и симптомами, но и изменение условий письма. Создание таких диалогических пространств (терапия, группы, близкие отношения), где человек может безопасно пробовать новые формулировки о себе, выдерживая сомнение и не будучи уничтоженным за каждую «неправильную» фразу.
В цифровую эпоху к человеческому тексту подключаются новые участники: алгоритмы и ИИ-системы. Они подсказывают слова, формируют информационный фон, всё активнее участвуют в эмоциональной регуляции (чат-боты поддержки, цифровые дневники). С точки зрения текстуальности это появление новых редакторов и соавторов. С одной стороны, они могут помогать: структурировать мысли, отслеживать состояние, давать язык там, где человек застрял в немоте. С другой стороны возникает риск ещё одной внешней силы, влияющей на жизненный текст, иногда незаметно для самого автора. Для психически уязвимого человека это особенно чувствительно. Алгоритм способен усиливать катастрофические сценарии, поддерживать навязчивое самонаблюдение, подталкивать к радикальным сообществам. В пределе ИИ может становиться привилегированным собеседником, вытесняя человеческие «лесные» диалоги и переводя всю работу с текстом в «регулярный парк». Поэтому разговор о текстуальности человека и психических расстройствах неизбежно выходит за рамки индивидуальной нейробиологии. Это разговор о том, кто имеет доступ к нашему тексту, кто вслух его комментирует, кто получает право предлагать варианты продолжения и как защитить право самого человека быть автором, даже если его текст временно распался, стал противоречивым или болезненным. Иначе идея «человек как текст» легко превращается в схему «человек как объект редактирования», а психиатрия и технологии – в набор инструментов внешнего переписывания, где смысл и голос самого пациента будут снова отодвинуты на периферию.
Психолингвистика как инструмент диагностики
Поскольку мы приняли, что человек во многом существует как текст, который он говорит, пишет и внутренне проговаривает, то психиатрическая диагностика неизбежно становится работой с языком. Психолингвистика здесь выступает как мост между классической клиникой и формализованным анализом текста: она позволяет превратить интуитивное впечатление врача от речи пациента в измеримый, воспроизводимый профиль. Современная клиническая лингвистика и психолингвистика уже давно работают на стыке лингвистики, психологии и медицины, анализируя язык при афазиях, нарушениях развития речи, коммуникативных расстройствах. В последние десятилетия этот подход всё активнее переносится на область психических расстройств, где язык рассматривается как окно в когнитивную и аффективную сферы, а также как потенциальный «биомаркер» риска и динамики болезни. Традиционно психиатр и так опирается на язык пациента. В учебниках это распадается на знакомые рубрики: «расстройства мышления», «обеднение речи», «симптом Шнейдера», «алогия» и так далее. По сути, это качественное описание текста, который производит человек в беседе. Психолингвистический подход предлагает рассматривать этот текст как многослойный объект, выделяя несколько уровней: формально-структурный уровень (длина фраз и высказываний; частота пауз, оговорок, незавершённых конструкций; грамматическая корректность, сложность синтаксиса). При шизофрении именно на этом уровне заметна дезорганизация и нарушения связности, неожиданные переходы между темами, грамматические «обвалы»; семантический и когерентный уровень (насколько тема удерживается от начала до конца, как выстраиваются причинно-следственные связи, есть ли «дыры» в повествовании, нелепые логические скачки). Современные работы по вычислительной семантике показывают, что снижение когерентности текста может служить маркером риска психоза и предиктором ухудшения состояния. Далее можно выделить лексический и эмоциональный уровень, критериями которого станут словарное богатство, баланс между «я»-центрической лексикой и описанием внешнего мира, частота слов, связанных с виной, безнадёжностью, угрозой, величием и так далее. В исследованиях депрессии и суицидального риска именно особенности словаря и эмоциональной окраски текста в социальных сетях позволяют алгоритмам выделять группы повышенного риска задолго до явных клинических эпизодов. Ещё одним слоем количественной текстуальности может стать прагматический и нарративный уровень (кто говорит: из позиции жертвы, обвинителя, наблюдателя, как выстроен рассказ о себе во времени, есть ли у истории начало, развитие, развязка, появляется ли ощущение «чужих голосов», диктующих текст. В этих слоях язык напрямую пересекается с нарративом «человека как текста». Психолингвистическое измерение позволяет перевести качественные клинические наблюдения из формата «кажется, что» в формат профиля, который можно сопоставлять с диагнозом, динамикой, шкалами тяжести, риском рецидива.
Практика психолингвистики
На практике психолингвистическая диагностика всё больше опирается на компьютерные методы анализа текста. Одним из самых известных инструментов стал LIWC (Linguistic Inquiry and Word Count), разработанный группой Дж. Пеннебейкера. LIWC и похожие системы разбивают текст на слова, соотносят каждое слово с категориями словаря (эмоции, когнитивные процессы, социальные темы, и т.д.), выдают количественный профиль: какой процент речи занят «я»-референциями, отрицательными эмоциями, когнитивными словами, временем будущего и так далее. На основе таких профилей множество исследований показали, что депрессивные и суицидальные тексты чаще содержат слова боли, безнадёжности, «я»-центрированные конструкции, реже – позитивные эмоции и социальные темы; у людей с психотическими расстройствами меняется структурная и семантическая организация текста: снижается когерентность, нарушается предсказуемость тематических переходов; по динамике языковых показателей в онлайн-текстах можно отслеживать изменения настроения и тревоги, вплоть до эффекта лечения (70).
Кроме LIWC используются и более сложные методы: нейросетевые языковые модели, тематическое моделирование, оценка семантических расстояний между предложениями. Они уже не только «считают слова», но и пытаются уловить смысловые связи, аналогии, контекст. Всё это вписывается в общую линию, о том, что человека и в здоровье и в болезни продуктивно мыслить как текст. Психолингвистика в данном контексте становится набором инструментов чтения и анализа этих текстов, причём не только «на глаз», но и на уровне вычислимых параметров (70).
Если смотреть совсем приземлённо, в клинике и исследовании сейчас выделяется несколько направлений применения психолингвистики. Раннее выявление психозов и оценка риска: обзорные работы показывают, что нарушения связности, семантики и просодии речи могут быть обнаружены уже на доклинических стадиях, у людей с высоким риском психоза. Идея в том, что вместо того чтобы ждать психотического эпизода, можно увидеть изменения в речи и письме, фиксируя постепенное «рассыпание» текста, которое становится его предиктором (71). Языковые особенности постов и сообщений всё активнее используются как дополнительный канал мониторинга депрессии и суицидальных намерений, особенно у подростков и молодых взрослых (72,73). По сути, психолингвистика здесь превращает поток повседневных текстов в набор сигналов риска, которые можно отлавливать автоматически (72). На языке текстов проще различать, например, афатические расстройства, специфические языковые нарушения развития и чисто психиатрические изменения речи. Клиническая лингвистика рассматривает это как часть «психолингвистического профиля», помогающего уточнить, где первичен дефект: в лексике, грамматике, понимании, рабочей памяти или в глобальной организации текста. В ряде работ показано, что успешная терапия (психологическая или фармакологическая) сопровождается изменением языка: тексты становятся более связными, возрастает когнитивная сложность, расширяется эмоциональный диапазон. Здесь психолингвистика даёт объективный индикатор сдвига, дополняющий субъективное впечатление врача и шкалы самоотчёта.
При этом возникает соблазн. Если язык так информативен, почему бы не доверить всё алгоритмам и не диагностировать людей по их текстам в соцсетях или по стенограммам клинических бесед? Здесь важно сделать несколько оговорок. Язык зависит от контекста. Один и тот же человек пишет совершенно по-разному в рабочем письме, личном дневнике и в анонимном чате. Инструменты вроде LIWC честно посчитают слова, но не всегда «понимают», где и зачем человек так говорит или пишет. Имеют значение культурные и языковые различия. Большая часть исследований выполнена на англоязычном материале. Перенос этих моделей на русский, украинский или любой другой язык требует серьёзной адаптации и валидации. Кроме того, автоматический анализ языка для «скрытой диагностики» легко превращается в инструмент стигматизации и контроля, если человек не даёт явного согласия. Это особенно остро звучит в эпоху датаизма (75) и капитализма наблюдения (76): тот же текст, который мог бы помочь вовремя заметить депрессию, может быть использован работодателем или страховщиком против автора. Поэтому психолингвистику разумно понимать именно как инструмент, а не как автономного судью. Она не отменяет клинического интервью, феноменологического взгляда и простого человеческого контакта, но добавляет к ним ещё один слой в виде измеримого профиля языка, по которому можно судить о том, как меняется текст человека во времени.
В моих представлениях психолингвистика встроена в более широкий сюжет: человек как текст, культура, Пансоциум и Панэнцефалон как сеть и орагнизм текстов, ИИ как новый читатель и комментатор этих текстов. Мы стали увереннее отслеживать события в мире, которые касаются людей, но и сами стали гораздо более читабельны и предсказуемы, процесс обоюдный и диалогичный. Диагностика через язык в таком мире неизбежна: мы всё равно оставляем за собой гигантский корпус текстов, и он будет читаться кем-то и как-то. Вопрос в том, кто и с какой целью будет это делать. Тогда главный этический принцип, который мне кажется важным проговорить, звучит так: использование психолингвистики в диагностике должно усиливать авторство человека над его текстом, а не отнимать его. Право сказать «это мой текст, и я участвую в его редактировании» должно оставаться за пациентом и человеком. В противном случае текстуальность превращается в очередную форму объективации, а психолингвистический профиль в ещё одну строку в досье, где человек исчезает за своими данными.