Я раскапывал могилу моей бывшей жены. Денег не было, а то кольцо, с которым её хоронили, стоило целое состояние. Тёмный лес замер. Я вогнал острый штык в чёрный дёрн. Холодный пот лил со лба. Весь мир сжался до этого бугра земли.
Осень жгла кожу ледяным ветром, летел дождь в перемешку со снегом. Я кидал в сторону липкие комья почвы. Рыхлая грязь летела мне под ноги. Чёрный зев ямы рос. Сил не было, но я копал. Сверху сыпался жёлтый лист. Лес шумел, будто гнал меня прочь. Спина ныла. Пальцы онемели от холода.
Наконец лопата ударила в дерево. Глухой звук. Я дошёл до гроба. Глубина была в мой рост.
Тут я понял, что не взял гвоздодёр. Глупый просчёт. В голове всё поплыло. Я стал бить штыком в стык крышки. Дерево было крепкое. Я рычал, давил всем весом, рвал доски голыми руками. Щепки впивались под ногти. Кровь текла по ладоням, смешиваясь с грязью. Доски скрипели, как живые. Прошёл час, а может, вечность. Я грыз этот ящик, пока крышка не треснула с жутким воем.
********
Я сидел за столом, сжимая тёплый бок кружки. Чёрный чай не лез в горло. Мой взгляд застыл на кольце. Золото ярко горело в свете огарка свечи. Грязь под моими ногтями уже подсохла, превратившись в серые корки.
Мать стояла у печи. Моя мать, Вера, долго смотрела то на мои дрожащие руки, то на жёлтый кругляк на столе. Её лицо, всё в мелких морщинах, застыло. Она всё поняла.
— Ты всё-таки пошёл туда, Марк? — тихо спросила она. — Ты сбогохулил. Ты разрыл её.
— У меня не было выбора, мама, — хрипло ответил я. Голос сорвался. — Посмотри на Олю.
Я кивнул в сторону угла. Там, под ворохом старого тряпья, лежала моя дочь. Лицо Оли было белым, как мел. Она металась в жару, губы её сохли и трескались. Она звала маму во сне, и каждый её вздох был как удар ножом в моё сердце.
— Ей нужны врачи, мама! Нужны лекарства из города! — я сорвался на крик и ударил кулаком по столу. Кольцо подпрыгнуло и со звоном покатилось к краю. — Бог нас бросил. Лида бы простила. Она любит дочь больше, чем свой покой!
Мать закрыла лицо руками. Её плечи мелко дрожали. Она знала, что я прав, но страх перед грехом был сильнее.
— Это золото принесёт беду, сынок, — прошептала она. — Слышишь? Лес за окном злится.
В этот миг в дверь ударили. Громкий, тяжёлый стук разнёсся по всей избе. Оля вздрогнула и застонала. Я вскочил, едва не опрокинув стул. Рука сама дёрнулась, чтобы спрятать кольцо, но я не успел.
Дверь распахнулась. Холодный пар ворвался в комнату. На пороге стоял Глеб. Его чёрный плащ был мокрым. Он тяжело дышал, а в глазах играл недобрый блеск. Глеб медленно перевёл взгляд с меня на стол, где под свечой сияло золото.
— Поздняя прогулка, Марк? — Глеб усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Я видел тебя ночью у леса. Видел, как ты нёс лопату. И шёл ты не за грибами.
Он сделал шаг внутрь, не снимая сапог. Грязь с его подошв легла на чистый пол.
— Хорошая вещица, — протянул Глеб, указывая на кольцо. — Стоит много. Поделишься с соседом за молчание? Или мне завтра зайти в участок?
Я почувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Мать прижала руки к груди и начала быстро креститься. В углу снова закашлялась Оля.
**************
Я вышел из душной избы на холодный рассвет. Ноги сами несли меня прочь от деревни, прочь от матери, прочь от Глеба. В кармане жгло золото. Я ехал в город. Автобус трясся. В голове стучало одно: Оля должна жить.
Город встретил меня серым небом и гулом машин. Я искал тихое место, не ломбард, где скупят всё подряд, а магазинчик, где сидит оценщик с совестью. И нашёл.
«Антиквариат. Оценка» — гласила скромная вывеска над подвальной дверью. Внутри пахло старой бумагой и пылью. Тусклый свет лампы падал на заваленный книгами стол. За ним сидел старик в очках, похожий на воробья. Седые брови нависли над мутными глазами. Он не сразу меня заметил.
— Здравствуйте, — я прочистил горло.
Старик поднял голову. Очки съехали на кончик носа. Он кивнул на стул. Я сел, выложил кольцо на зелёный бархат перед ним. Старик молча взял лупу.
— Откуда такая красота? — голос у него был сухой, скрипучий. Он крутил кольцо в свете лампы. — Работа тонкая. Камни — чистые.
— От жены досталось, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Ей от бабки. Деньги нужны. На лечение.
Старик хмыкнул. Он долго молчал, щурясь. Потом отложил лупу, снял очки. Его взгляд стал внимательным, прищуренным.
— Дело такое…, — закряхтел он. — Кольцо непростое…. Я такое не возьму… Цена ему огромная, но дело не в деньгах.
Он встал, подошёл к старому шкафу, заваленному фолиантами. Вытащил толстую книгу в кожаном переплёте. Вернулся, открыл её. На двадцатой странице было описание. Моего кольца. С рунами по ободку.
— Каждый, кто увлекается старинными артефактами, знает: кольцо исполняет желания, — его голос стал тише. — Но не за бесплатно. Потом придётся душой платить…. Я верю в мистику, парень…. Это не просто цацка…. Ты небось его с трупа снял, а про жену врёшь. Глаза у тебя бегают.
Я признался. Сдался под его взглядом.
— Жена мертва, — прошептал я. — На кладбище взял. Для Оли. Дочь болеет.
Старик закрыл книгу. Сложил руки на столе.
— Уходи, мужик. Я не возьму на душу такой грех. Кольцо принесёт тебе то, что хочешь, но цена будет страшной. Оно уже начало свою работу.
Он отдал мне кольцо. Оно было тяжёлым и холодным. Я вышел из магазина ошарашенный.
****************
Я шёл по городу, который казался мне огромным, голодным зверем. Этот таёжный край не знал пощады. Здесь, среди бетонных коробок и чёрных от копоти сосен, каждый выживал как мог. Воздух пах гарью и дешёвым углем. Ветер, прилетевший с ледяных сопок, бил в лицо, заставляя прятать подбородок в воротник старой куртки. Я чувствовал себя чужаком в этом сером муравейнике… Вот бы и денег найти… и что бы кольцо осталось у меня…
Мои ноги сами вели меня в сторону привокзальной площади. Там, среди грязных ларьков и хмурых теней, ютился ломбард. Вывеска «Золотой Лев» моргала битым неоном, заливая грязный снег ядовитым светом.
Внутри пахло кислым потом и старыми вещами. За пуленепробиваемым стеклом, усеянным царапинами, сидел человек. У него было лицо того, кто видел всё: и слёзы пропойц, и отчаяние воров. Его звали Артём, судя по табличке, но на вид это был просто хмурый цербер с тяжёлыми веками.
— Оцени, — коротко бросил я, вытаскивая кольцо.
Я не стал врать. Я просто швырнул золото в лоток. Артём небрежно взял его толстыми пальцами. Он достал реактив и надфиль. Моё сердце замерло, когда сталь чиркнула по ободку.
— Пятьдесят восьмая проба. Вес хороший, — пробасил он, не поднимая глаз. — Камень... похоже на старый сапфир, но с дефектом. Напайка странная, ручная работа.
Он долго щёлкал на калькуляторе. Тишина в ломбарде давила на уши. Где-то за стеной надрывно кашлял старик.
— Дам сто двадцать тысяч, — наконец выдавил Артём. — И это только потому, что сегодня я добрый. Документы есть?
— Нет документов, — отрезал я. — Бери так.
— Тогда сто. — мне за риск, остальное на руки. Идёт?
Я кивнул. Сто тысяч рублей. В этой дыре это были огромные деньги, на которые можно было купить и врача, и импортные антибиотики, и жизнь для моей Оли. Он отсчитал потёртые купюры. Бумага была сальной, мерзкой, но для меня она сияла ярче любого солнца.
Я вышел на улицу, сжимая пачку в кармане. В голове всё ещё звучал голос того старика из антикварной лавки о «плате душой». Но глядя на пачку денег, я лишь сплюнул в грязный сугроб. Моя душа уже давно сгорела там, на кладбище, под холодным осенним дождём.
Я поспешил к вокзалу. Нужно было успеть на последний рейс в нашу глушь.
********************
Я вышел на морозный воздух. В кармане лежала пачка денег — тяжёлый груз, который должен был спасти Олю. До автобуса в наш посёлок оставался час. Ноги сами привели меня к вывеске «Хмельной угол». Это была обычная городская разливайка, но довольно чистая: стены обшиты дешёвым пластиком под дерево, на полках — ряды кег, а в воздухе стоит густой дух солода и жареных семечек.
За липкими столами сидели мужики в засаленных куртках. Вахтовики, работяги с депо, с обветренными лицами и заскорузлыми руками. Они не орали, а гудели вполголоса, обсуждая смены и копеечные премии. В углу работал телевизор, но его никто не слушал.
Я подошёл к стойке. Продавщица, женщина с высокой причёской и усталыми глазами, кивнула мне, как старому знакомому.
— Налей сто грамм водки, — хрипло попросил я.
Она молча наполнила гранёный стакан. Видимо, мой вид не располагал к лишним вопросам.
— Закуси, парень, — она протянула мне заветренную шоколадную конфету «Ласточка». — Натощак-то оно сразу в голову ударит.
Я опрокинул стопку. Горькая влага обожгла горло, провалилась внутрь, заставляя желудок сжаться. Стало чуть легче. Страх, который грыз меня всё утро, притупился.
— Есть что поесть? — спросил я, глядя на витрину.
За стеклом в полиэтилене лежали готовые обеды. Я выбрал пластиковый контейнер с гречкой и заветренной котлетой. Продавщица сунула его в микроволновку. Та отозвалась утробным гулом. Через минуту я уже сидел у окна, ковыряя вилкой горячее месиво. Котлета отдавала хлебом и дешёвым жиром, но сейчас это был самый вкусный ужин в моей жизни.
Я ел, глядя на улицу Тайшета, где сумерки глотали серые хрущёвки. Я купил время. Купил надежду. Но почему-то кусок вставал поперёк горла. Я вспомнил слова старика про кольцо.
Я ковырял вилкой котлету, а в голове была пустота. В углу разливайки гудел холодильник. Я смотрел в окно на серый город и вдруг вспомнил, как Лида смеялась, когда мы только поженились. Если бы она была жива, не было бы этого ужаса, не было бы кладбищенской земли под ногтями.
Я посмотрел на кольцо. Золото тускло мерцало. Я вспомнил слова старика про желания.
— Хочу, с тобой быть что бы вместе мы были — прошептал я и машинально потёр кольцо на пальце. — Чтобы всё стало как раньше.
В этот миг свет в баре мигнул. По телу прошёл странный разряд, будто я коснулся оголённого провода. Я списал это на водку и усталость.
Один из мужиков за соседним столом вдруг замолчал и уставился на меня. Его глаза были мутными, но он смотрел пристально, будто видел кровь на моих руках. Я поглубже вжал голову в плечи и допил остывший чай.
Нужно уходить. Дорога домой будет долгой.
**************
Я сидел в этой чепке, доедая гречку. Пластиковая вилка гнулась, а в голове шумело от водки. Тайшет за окном окончательно утонул в темноте. Мимо разливайки прополз маневровый тепловоз, сотрясая стёкла своим басовитым гулом.
Работяги за соседним столом начали спорить о ценах на дрова, а я всё никак не мог согреться. Сто тысяч рублей в кармане казались раскалённым углём.
— Эй, земляк, — ко мне обернулся тот самый мужик с мутным взором. — Ты на Кедровку последний ПАЗик не ждёшь? А то водила, говорят, сегодня злой, может и мимо вокзала махнуть.
Я вздрогнул. Откуда он знает, куда мне надо? Или у меня на лбу написано, что я из лесной глуши припёрся золото мертвеца сбывать?
— Жду, — буркнул я, отодвигая пустой контейнер. — Пора мне.
Я вышел на крыльцо. Ветер в Тайшете злой, колючий, он не просто дует, он вгрызается под кожу. До автовокзала было пять минут хода. Я шёл, прижимая локоть к боку, чувствуя пачку денег.
Там уже стоял старый, разбитый автобус. Его фары тускло резали метель. Я зашёл внутрь, пахнуло соляркой и мокрой шерстью. В самом конце салона, в тени, сидел человек. Когда я прошёл мимо, он приподнял кепку. Это был Глеб.
— Ну что, Марк, удачно сторговался? — прошипел он, не вынимая рук из карманов. — Зря ты в город поехал. В наших краях такие деньги долго в одних руках не задерживаются.
Автобус тронулся, увозя нас в тёмную пасть тайги.
***************
Мы вышли из автобуса на пустой остановке. Водила сразу дал по газам, обдав нас сизым дымом. Глеб шёл впереди, хрустя мёрзлым снегом. Он рассуждал о чём-то своём, строил планы, как заживёт на свою долю. Я брёл следом, не живой и не мёртвый.
— Я ведь тебя в Тайшете с самого утра ждал, Марк, — бросил он через плечо. — Знал, что ты на этот рейс сядешь. Билет копейки стоит, я мог хоть весь день круги нарезать. Мы же дома договорились: половина мне за молчание. Так ведь?
Я не ответил. Я смотрел на свою правую руку. В сумерках тайги на пальце что-то ярко вспыхнуло. Я замер, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.
На моём пальце сидело кольцо. То самое. С рунами и тяжёлым сапфиром. Я зажмурился, потёр глаза — морок не исчез. Я точно помнил, как Артём в ломбарде забрал его, как швырнул в лоток. Я сунул левую руку в карман. Пальцы наткнулись на сальную пачку купюр. Деньги были здесь. И кольцо было здесь. Оно вернулось. Оно пришло за мной.
Глеб вдруг резко остановился и обернулся. Его лицо перекосило. Он выхватил из-за пазухи старый, потёртый «Макаров». Тот самый пистолет, из которого мы пацанами в лесу стреляли по ржавым банкам.
— Короче, я решил, Марк, — Глеб навёл ствол мне в грудь. Рука его не дрожала. — Я возьму всё. Зачем мне половина, когда можно забрать всё? Выворачивай карманы. Кидай бабки на снег.
Я смотрел на чёрную дыру ствола. Внутри меня всё заледенело. Кольцо на пальце вдруг стало невыносимо горячим. Оно жгло кожу, будто требуя чего-то.
— Ты же знаешь, Глеб, мне дочке на лекарства... — выдавил я.
— Плевать мне на твою Олю! — рявкнул он и сделал шаг ко мне. — Считаю до трёх. Раз!
Я сжал кулак. Кольцо впилось в плоть. В этот миг я почувствовал, как какая-то чужая, злая воля вливается в мои жилы. Я посмотрел в глаза Глебу и понял: он уже покойник. Кольцо не даст забрать то, что куплено такой ценой.
*************
— Хочу, чтоб ты сдох! — выпалил я. Мой крик разрезал морозную тишину леса.
— Чего-о-о? — протянул Глеб, криво усмехаясь. — Ты дурак, что ли? Деньги давай, Марк... А не то я из тебя сейчас дуршлаг сделаю.
И тут меня осенило. Я вскинул правую руку и ткнул пальцем прямо ему в лицо. Кольцо на моей коже сияло так ярко, что Глеб невольно прищурился.
— Да не продал я его! — заорал я. — Понял, жадная ты сука? Не продал! Ясно тебе? Вот оно, здесь!
Глеб замер. Он смотрел, и в его глазах недоумение сменилось жгучей досадой. Он медленно опустил пистолет. Дуло «Макарова» теперь смотрело в снег.
— Марк, ты дебил? — Глеб сплюнул в сторону. — Ты зачем в город ездил, если кольцо назад припёр? Прогуляться решил?
— На, если хочешь, сам продай! — я сорвал кольцо с пальца и протянул ему на раскрытой ладони. Металл жёг кожу, он будто сопротивлялся, не желая покидать моё тело.
— Э, нет... — Глеб попятился, спрятав ствол за пояс. — Светиться с твоим палёным реквизитом с кладбища по ломбардам я не хочу. Ещё повяжут за мародёрство.
Он вдруг как-то обмяк и нервно заржал, похлопав меня по плечу.
— Да ладно, Марк, шутка была! На понт тебя брал. Половину давай, как и договаривались. Живи пока.
Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. До деревни оставался ещё километр по глухой тайге. Глеб повернулся ко мне спиной и уверенно зашагал вперёд по тропе, считая меня сломленным.
Но я не шёл. Я смотрел на его затылок. Кольцо в моей руке пульсировало, как живое сердце. Я чувствовал, как чёрная ярость заливает мне глаза. Я накинулся на Глеба.
********************
Я бросился на него со спины. Мы рухнули в сугроб, подняв облако ледяной пыли. Глеб взревел, как раненый кабан, и попытался сбросить меня. Мы катались по снегу, вцепляясь друг другу в глотки. Я чувствовал запах его перегара и дешёвого табака. Мои пальцы впились в его куртку, я искал рукоять «Макарова».
— Сдохнешь, тварь! — хрипел Глеб, наотмашь ударив меня локтем в челюсть.
В голове загудело, но я не выпустил его. Мы сцепились мёртвой хваткой. Его рука рванулась к поясу, но я перехватил запястье. Пистолет был холодным и скользким. Мы оба вцепились в него, дёргая ствол то к моей груди, то к его. Кольцо на моём пальце жгло так, будто я сжимал раскалённый уголь.
Глухой хлопок разорвал тишину тайги.
Мы замерли. Пороховой дым на миг заполнил пространство между нами. Глеб вдруг обмяк. Его глаза округлились, он удивлённо выдохнул, и изо рта вылетело облачко пара. Он медленно осел на колени, прижимая ладони к животу. Между его пальцев начала сочиться густая, чёрная в лунном свете кровь.
Я отполз назад, тяжело дыша. Пистолет лежал в снегу между нами.
— Марк... ты чего... — прошептал Глеб. Его голос стал тонким, детским. — Больно же, дурак... Ты что наделал?
Он завалился на бок, подтянув ноги к груди. Снег под ним стремительно окрашивался в тёмный цвет. Глеб не умер сразу. Он хрипел, ловил ртом холодный воздух и смотрел на меня с немым упрёком. Тайга вокруг стояла неподвижно, лишь старая ель скрипнула под тяжестью снега.
Я сидел в шоке, глядя на свои руки. На правой руке по-прежнему сияло кольцо. Оно будто выпило всю мою ярость и теперь довольно блестело.
— Я не хотел, Глеб... — выдавил я, но мой голос утонул в сумерках. — Ты сам полез. Ты сам...
Глеб попытался что-то сказать, но изо рта потекла кровавая пена. Он дёрнулся последний раз и затих, глядя в серое небо неподвижным взором. Я остался один в лесу с трупом и проклятым золотом.
*******************
Я схватил Глеба за воротник его тяжёлого ватника. Снег под ногами был рыхлым, и каждый шаг давался мне с трудом. Я пятился назад, волоча за собой тело бывшего друга. Глеб ещё что-то бессвязно мямлил, его голова безвольно моталась из стороны в сторону, оставляя на белом насте густой красный след. Но вскоре его шёпот стих.
Я остановился и опустился на колени. Дрожащими пальцами я коснулся его шеи. Кожа была ещё тёплой, но пульс затих навсегда. Всё. Нет у меня больше приятеля. Пусть он был последним мудаком, пусть хотел меня ограбить, но жалко его стало до тошноты. Мы ведь в одной школе за одной пратой сидели, вместе яблоки в садах воровали... А теперь я смотрю в его стеклянные глаза, и на пальце моём горит это проклятое золото.
Я тащил его в самую гущу тайги, подальше от дороги. Пот заливал глаза, дыхание рвало грудь, а сердце колотилось где-то в самом горле. Мне казалось, что деревья расступаются, пропуская меня с моим страшным грузом, а потом смыкаются за спиной чёрной стеной. Наконец я выбился из сил. Я свалил Глеба в глубокий овраг под вывернутый корень старой сосны.
Сверху я набросал веток и завалил всё это грудами липкого снега. На стволе соседней ели я сделал глубокую пометку ножом — косой крест. Завтра приду. Завтра попробую закопать его по-человечески, если земля не промёрзла насквозь.
Домой я брёл как в бреду. Ужасные мысли роились в голове, но я гнал их прочь, как назойливых мух. Главное — Оля. Нужно было собирать её в больницу. В голове крутились цифры: платная палата, столичный хирург, дефицитные антибиотики. Смерть Глеба теперь казалась чем-то далёким, почти неважным. Но самая страшная мысль жгла изнутри: а вдруг даже эти деньги, добытые через кровь и гробокопательство, не помогут? Вдруг я опоздал?
Я вышел к окраине Кедровки. Моя изба стояла на отшибе, тёмная и скорбная. В окне едва теплился огонёк свечи. Я подошёл к крыльцу и долго тёр ладони чистым снегом, пытаясь смыть запах крови и пороховую гарь. Кольцо на пальце вдруг стало ледяным, оно словно высасывало из меня последние силы, готовя к новой беде.
Я толкнул дверь в дом.
*************************
Я вошёл в комнату. В нос ударил тяжёлый запах лекарств и прелых трав. Оля лежала под горой одеял. Её тельце казалось совсем крошечным, почти прозрачным. Рак лёгкого выпивал из неё жизнь, оставляя только бледную кожу да огромные, полные боли глаза.
— Папа... — прошептала она, едва шевеля губами. — Ты пришёл? Мне снилось, что мама звала меня в лес.
Я присел на край кровати. Мои руки всё ещё дрожали, и я спрятал их под одеяло, чтобы она не видела кровяной грязи под ногтями.
— Тише, Оленька. Я принёс билет в жизнь. Мы едем в город. Там тепло, там врачи, там тебя вылечат.
— А мама там будет? — её голос был как шелест сухой листвы.
Я сглотнул ком.
— Мама всегда с нами, дочка. Спи. Утром в путь.
На рассвете приехал сосед на старой «Ниве». Двигатель надрывно выл, прогреваясь в морозном тумане. Мы закутали Олю в пуховую шаль и погрузили на заднее сиденье. Мать стояла на крыльце, крестя машину, пока та не скрылась за поворотом. Дорога до города была пыткой: каждая кочка отзывалась стоном дочери.
В приёмном покое городской больницы пахло хлоркой и безнадёгой. Стены, выкрашенные в казённый зелёный цвет, давили на плечи. Я подошёл к кабинету хирурга. Врач, мужчина с серым от бессонницы лицом, долго листал историю болезни. Потом он посмотрел на пачку денег, которую я выложил на стол.
— Вы не поняли, Марк, — глухо сказал он, отодвигая купюры. — Сто тысяч — это только за отдельную палату и уход. Вы ведь хотите вне очереди? А у вас квота только через два месяца. Сами понимаете, сколько таких детей по всей области.
— Какие два месяца?! — я сорвался на хрип и схватил его за халат. — Она не доживёт! Я нутром чую — неделя, не больше. Она дышит через раз! Возьмите деньги, сделайте операцию завтра!
Врач аккуратно убрал мою руку. В его глазах не было злости, только усталость.
— Лекарства, анестезия, работа бригады... Это совсем другие суммы. Ваши сто тысяч — это капля в море. Ищите ещё столько же. Или ждите очереди.
Я вышел в коридор. Оля лежала на кушетке, её дыхание было свистящим, прерывистым. Я посмотрел на кольцо на своём пальце. Оно вдруг пульсировало тёплым светом. Я понял: золото вернулось ко мне не просто так. Оно знало, что мне понадобится ещё.
Я присел рядом с дочерью и взял её за холодную ручонку.
— Прощай на время, маленькая. Папа сейчас всё решит. Папа достанет всё, что нужно.
******************
Я шёл по грязной улице Тайшета. Олю всё же положили в палату, но это была общая палата: облупленные стены, сквозняк из щелей и тяжёлый дух безнадёги. Я знал нашу больницу. Знал, что без денег к ней даже не подойдут лишний раз. Еще в прошлый раз я решил: буду забирать её домой, мать поможет, но нужны лекарства. А их в нашей стране не делали. Нужно было заказывать из-за границы, и цена там была заоблачная.
Мои сто тысяч растаяли за два дня. Я крутил кольцо на пальце, чувствуя, как золото впивается в кожу. «Пусть Оля выздоровеет», — твердил я про себя. — «Пусть появятся деньги. Любой ценой».
Я зашёл в отделение крупного банка. Внутри было светло и стерильно, кондиционеры гнали сухой теплый воздух. Я сел к окошку, сам не зная, на что надеясь. У меня не было ни справок, ни работы, ни поручителей. Только старый паспорт и проклятое золото на руке.
Девушка-оператор, совсем молоденькая, взяла мой паспорт. Её пальцы быстро забегали по клавишам.
— Вы хотели оформить кредит? — спросила она, не поднимая глаз.
— Да. Максимально, сколько дадите, — мой голос хрипел.
Она замерла. Экран компьютера вдруг мигнул и пошёл странными полосами. Девушка нахмурилась, постучала по монитору.
— Странно... — прошептала она. — Система зависла на вашей анкете. Подождите.
Кольцо на моём пальце начало вибрировать. Я чувствовал, как от него исходит волна холода, проникая в стол, в провода, в саму сеть банка. Экран снова вспыхнул. Глаза девушки стали какими-то стеклянными.
— Ой, — выдохнула она. — Вам одобрено. Странно, тут стоит отметка «особый клиент». Вам доступно два миллиона рублей под минимальный процент. Будете брать?
Я едва не свалился со стула. Два миллиона? Мне, нищему вдовцу из Кедровки?
— Да, — выдохнул я. — Всё беру. Наличными.
— Сейчас подготовлю документы, — она говорила как робот. — Распишитесь здесь и здесь.
Через полчаса я выходил из банка. В моей сумке лежали две тугие пачки пятитысячных купюр. Два миллиона. Это была жизнь моей дочери. Но когда я вышел на крыльцо, я увидел своё отражение в витрине. Моё лицо осунулось, глаза запали, а волосы на висках стали совершенно белыми. Кольцо взяло плату вперёд.
Я поспешил к больнице. Теперь у меня были деньги и на хирурга, и на заграничные таблетки. Но стоило мне подойти к корпусу, как я увидел на крыльце плачущую мать.
******************
Мать стояла на крыльце больницы, прижимая платок к губам. Её глаза были полны ужаса. Когда она увидела меня, она схватила меня за рукав и потащила в сторону.
— Марк, беда в Кедровке! — зашептала она, оглядываясь. — Из деревни звонили. Нашли Глеба. Мёртвым в лесу нашли.
У меня внутри всё оборвалось. Вся жизнь пронеслась перед глазами: суд, конвой, тёмная камера. Я уже приготовился к самому худшему. Я думал, что мать сейчас посмотрит на меня всё поняв. Ведь это я оставил его там, под елью. Но она вдруг перекрестилась и всхлипнула:
— Представляешь, Марк... Волки. Сказали, волки его в тайгу утащили. Обглодали до самых костей, живого места не осталось. Милиция приехала, посмотрела — зверьё лютовало.
У меня не было слов. Я стоял и молчал. Волки? Я ведь присыпал его снегом, я знал, что пуля была в животе. Неужели это кольцо так «замело» мои следы? Оно не просто вернулось ко мне, оно убрало свидетеля, превратив убийство в несчастный случай. От этой мысли по спине пробежал мороз.
Мы заплатили за лечение Оли. Два миллиона открыли все двери. Врачи забегали, нашлись и лекарства, и лучший хирург. Олю прооперировали, и через месяц мы вместе наконец смогли поехать домой, в нашу Кедровку. Дочь ещё была слаба, но она дышала сама. Это было чудо.
Я занялся делами по хозяйству. Дрова, крыша, забор — я хватался за любую работу, чтобы не сойти с ума от тишины. Пытался найти подработку в посёлке, но куда там... В нашей деревне даже снег чистить была целая очередь из местных алкашей. Каждый бился за лишнюю копейку.
Я сидел на крыльце, глядя на тёмную стену леса. Оля спала в доме, мать тихо возилась у печи. Всё вроде бы наладилось. Но кольцо на пальце стало невыносимо тяжёлым. Оно больше не блестело — золото потемнело, став похожим на старый чугун.
Вдруг из леса донёсся долгий, протяжный вой. Собаки в деревне замолкли, поджав хвосты.
*****************
Я зашёл в наш сельмаг. Магазин в Кедровке — это застывшее время: крашеные синей краской прилавки, весы с гирями и высокие полки, заставленные консервами с мутными этикетками.
За прилавком высилась тётя Люба. Женщина монументальная, в белом чепце и синем фартуке. Она ловко щёлкала на счётах, но, увидев меня, замерла.
— О, Марк! Как там Оленька? Слыхала, на поправку пошла? — она смотрела на меня с любопытством, пытаясь разглядеть, не сильно ли я «сдал» после поездки в Тайшет.
— Получше ей, Любовь Ивановна. Лекарства помогают. Работа вот только нужна, — я невольно сжал кулак, пряча кольцо.
Люба вздохнула, вытирая руки о фартук, и наклонилась ко мне, понизив голос.
— Работа, говоришь? Есть дело, да только жуткое. На кладбище нашем сторож пропал. Старый Фёдор. Три дня как на связь не выходит, изба его открыта, а внутри — пусто.
Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Фёдор. Тот самый, которого я видел в ту ночь.
— Гворят, стая волчья в лесу лютует, — продолжала Люба, округлив глаза. — Мужики в тайгу боятся соваться. Я теперь сама по ночам из дома ни ногой. Даже до бани по огороду не хожу, при свете дня моюсь. Волки, Марк, обнаглели.
Она перекрестилась и выставила на прилавок пачку соли.
— Ты подумай. Место сторожа теперь вакантно. Деньги там копейки, зато есть. Только ружьё держи под рукой. Ох, чует моё сердце, не просто так Глеба загрызли, а теперь и сторож сгинул.
Я взял соль и вышел на крыльцо. Солнце садилось, окрашивая снег в цвет запекшейся крови. Я крутил на пальце кольцо. Чёрное золото словно пульсировало в такт моему сердцу. Теперь я знал, куда мне нужно идти. Долг за жизнь дочери ещё не был выплачен до конца.
*************
Глава поселения, мужик грузный и вечно потный, сидел в своём кабинете под портретом какого-то чиновника. Он долго крутил в руках мою просьбу, потом тяжело вздохнул и кивнул.
— Ладно, Марк. Сторожей на сельских погостах обычно нет, сам знаешь. Но у нас случай особый. Кладбище-то почти районное, со всех деревень везут. Оно вон какое огромное вымахало, забором обнесли, памятники дорогие стоят. Мародёры или зверьё — глаз да глаз нужен.
Он черкнул подпись на бумаге и протянул мне ключи от сторожки.
— Работа непыльная. Сиди себе в тепле, смотри в окно. Лишних не пускай. А когда днём хоронить везут — записывай номера машин в журнал. Порядок должен быть. Глеба вот волки съели, Фёдор пропал... Народ боится. Ты мужик крепкий, ружьё у тебя есть. Справишься.
Я вышел из сельсовета. Теперь я был официально приставлен к месту, которое сам же и осквернил.
Кладбище встретило меня мёртвой тишиной. Оно и правда было огромным. За железным забором рядами уходили вглубь леса кресты и гранитные плиты. Сторожка стояла у самых ворот — маленький сруб с одним окном и железной печкой.
Я зашёл внутрь. На столе лежал журнал регистраций, оставленный Фёдором. Последняя запись была сделана в ту самую ночь, когда я раскапывал могилу Лиды. Рука старика дрогнула на последней букве.
Я растопил печь. Дрова весело затрещали. Я приставил своё ружьё к стене у входа. Оно стояло там, заряженное и готовое к бою. Я сел у окна. Солнце медленно садилось за чёрные верхушки сосен. Тени от крестов удлинялись, становясь похожими на длинные пальцы, тянущиеся к моей сторожке.
Вдруг я услышал звук. Глухой, ритмичный удар. Будто кто-то далеко в глубине кладбища вгонял лопату в мёрзлую землю. Я посмотрел на свои руки. Кольцо на пальце вдруг стало горячим, оно жгло кожу.
*********************
За окном выла метель, заметая ряды серых надгробий. Печка-буржуйка недовольно гудела, бросая на бревенчатые стены дрожащие рыжие блики.
Кладбище ночью — это не просто лес с крестами. Это место, где тишина имеет вес. Она давила мне на барабанные перепонки, заставляя ловить каждый шорох. Я всё думал о Фёдоре. Куда мог деться старик, который знал здесь каждую кочку?
Вдруг звук лопаты в глубине погоста стих. Наступила такая тишина, что я слышал собственное сердцебиение. Кольцо на пальце вдруг ледяным холодом впилось в сустав. Я невольно взглянул на руку — в полумраке золото казалось чёрным провалом.
И тут раздался стук.
Три чётких, тяжёлых удара в массивную дверь сторожки. Будто били не кулаком, а чем-то твёрдым, мертвецким.
Я вскочил, вскидывая ТОЗ к плечу. Большой палец привычно лёг на предохранитель.
— Кто там? — выкрикнул я. Голос мой сорвался, прозвучав жалко в этой пустой коробке.
За дверью молчали. Только ветер свистел в щелях. Я подошёл ближе, стараясь не скрипеть половицами. Снова стук. На этот раз сильнее, так что засов жалобно звякнул.
— Марк... — раздался хриплый, булькающий голос. — Открой, Марк. Холодно тут. Зверьё кружит...
Я узнал голос. Это был Глеб. Тот самый Глеб, которого волки, по словам матери, обглодали до костей в тайге.
— Глеб, ты мёртв! — заорал я, чувствуя, как по спине катится холодный пот. — Уходи! Я стрелять буду!
— Не стреляй, Марк... — шёпот за дверью стал ближе, будто он приник губами к самой щели. — Ты ведь кольцо не отдал. Оно нас всех сюда тянет. И Фёдора притянул, и меня. Открой. Нам надо долг закрыть. За Олю... за её жизнь... кто-то должен в землю лечь.
Дверь содрогнулась от мощного удара. Я увидел, как старые петли начали медленно выходить из пазов.
******************
Я резко повернул голову. Прямо в окне, прижавшись лицом к стеклу, стояла моя жена. Точнее, то, что от неё осталось. Кожа натянулась на костях, как жёлтый пергамент, а в пустых глазницах стояла вечная, ледяная темнота.
В ту же секунду дверь не выдержала. С жутким скрежетом она съехала с петель и рухнула внутрь сторожки, подняв облако пыли и снежной крупы. За ней в проёме стоял Глеб. Выглядел он паршиво: ватник изорван в клочья, лица почти нет — волки всё-таки поработали, оставив лишь лохмотья плоти на челюсти.
Я вскинул свой ТОЗ, но пальцы онемели. Стволы гуляли из стороны в сторону.
— Ну чего ты тычешь в нас этой железкой, Марк? — прохрипел Глеб, заходя внутрь. Голос его булькал, будто в горле стояла жижа. — Мы же не драться пришли. Мы поговорить...
Лида молча вошла следом, её клочья одежды шуршали по доскам пола. Она села на лавку, сложив костлявые руки на коленях.
— Тяжело там, Марк, — тихо сказала она. — Ты думал, там небеса? Нет. Там просто темнота. Лежишь себе, смотришь в крышку гроба и ждёшь, пока тебя черви доедят. Зимой-то ещё ничего, спокойно, мороз держит. А вот как потепление — беда. Крот какой залезет внутрь, начнёт этих червей из тебя выковыривать... Суета одна.
— Тошно там, — поддакнул Глеб, прислонившись к косяку. — Скучно. А ты тут ходишь, дышишь. Кольцо вон носишь. Ты ведь свои желания исполнил? Дочь спас? Деньги получил? Всё, Марк. Хватит уже небо коптить. Пора тебе с нами.
— Я не хочу! — выкрикнул я, но мой голос прозвучал как писк.
— А ты на себя глянь, — Лида указала на старое зеркало в углу.
Я глянул. Из мутной глубины на меня смотрел старик. Кожа серая, волосы белые, глаза выцвели. За эти пару месяцев кольцо высосало из меня всё. Я уже был наполовину там, с ними.
— Собирайся, — Лида встала. — Пора. Кто-то должен занять место в той яме, что ты разрыл. Баланс, Марк. Ты сам его нарушил.
Я посмотрел на ТОЗ, потом на кольцо. Золото на пальце вдруг стало горячим, как расплавленный свинец.
**********
— Не хочу умирать! Хочу жить! Хочу вернуть здоровье! — выпалил я, до боли сжимая кольцо.
Глеб дёрнул остатками щеки, изображая подобие усмешки. Звук, вышедший из его горла, был похож на скрежет сухого дерева.
— Ты, Марк, если решил последнее желание загадать против самой природы этой вещи... Знай. Цена будет страшная. Кольцо не дарит, оно только перекладывает из одного кармана в другой.
— А я сам решу! — рявкнул я.
Я вскинул свой ТОЗ и нацелился Глебу прямо в пустую глазницу. Выстрел прогрохотал в тесной сторожке, оглушив меня мгновенно. В замкнутом пространстве звук ударил по ушам, как молот по наковальне. Пороховой дым заполнил всё вокруг едким облаком. Я согнулся пополам, выронив ружьё. Сознание поплыло, пол ушёл из-под ног, и я провалился в липкую, чёрную пустоту.
Когда же я пришёл в себя, в сторожке было тихо. Печь остыла. Дверь висела на одной петле, а на полу не было ни трупов, ни крови. Только иней на стёклах.
Я поднялся, пошатываясь, и подошёл к зеркалу. Из мутной глубины на меня смотрел крепкий мужик. Седина исчезла, морщины разгладились. Я снова был полон сил и свеж, как два месяца назад. Лишние годы, высосанные проклятым золотом, куда-то испарились.
Я сплюнул на грязный пол, подобрал ТОЗ и бросился вон из этого проклятого места. Я бежал домой по заснеженной тропе, не оборачиваясь. В голове была только одна мысль: «Я обманул их. Я выжил».
Я ворвался в избу, тяжело дыша. В доме было тепло. Мать где то на кухне, а Оля...
Я замер на пороге. Оля сидела за столом и рисовала. Она обернулась ко мне, и я похолодел. На её маленьком лице, среди детских черт, проступили глубокие старческие морщины. Её волосы стали белыми, как снег за окном, а кожа на руках обвисла и покрылась пигментными пятнами.
Она посмотрела на меня выцветшими, старческими глазами и тихо спросила:
— Папа, почему мне так холодно?
Я посмотрел на свою руку. Кольцо исчезло. Его больше не было на пальце. Оно нашло себе нового хозяина....
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА