"Человек — это текст, судьба его — текст. У каждого свой стиль текстосложения, свой почерк. Анализ текстов человека позволит воспроизвести его не хуже, чем если бы мы знали код ДНК."
Профессор В.Р. Богданов
Человек как текст. Люди и тексты
Введение
Когда-то я подарил своему старшему сыну Андрею на день рождения книгу «Чистый код» Роберта Мартина. В моём поздравлении были такие строки: «… Пусть каждая строка твоего кода будет чистой, плодотворной, последовательной. Всегда стремись к чистоте не только в коде, но и в мыслях, идеях, поступках. И да, мы тоже тексты, то есть коды. И у каждого из нас своя стилистика, интонация и даже ошибки. Но и ошибки могут быть чистыми. В этом, и многом другом, наша, и твоя, конечно же, уникальность. Пусть текст и код, который пишешь ты и в жизни и на экране монитора будут смелы, креативны, проникновенны. И пусть тебе всегда будет открыт самый чистый код – код Создателя. Вначале было слово! Бог – первый программист. Живи с Богом!...».
В этих строках звучит мысль о том, что тесты и коды можно увидеть везде в природе, мы сами начинаемся с алфавита генов и литературы признаков. Но продолжаемся куда более замысловатыми текстами.
Концепция «человек как текст» предполагает, что человеческая личность, сознание и опыт могут рассматриваться подобно тексту, который можно «читать» и интерпретировать. Иначе говоря, человек понимается как носитель смыслов и «написанных» кодов – культурных, языковых, биографических – подобно тому, как литературный текст содержит значения. Эта метафора уходит корнями в философские течения XX века, особенно структурализм и постструктурализм, акцентировавшие всеобщую текстуальность мира.
Философские подходы к текстуальности человека
Идея текстуальности человеческого бытия оформляется во второй половине XX века в контексте так называемого «лингвистического поворота». В философии в этот период внимание смещается от абстрактных сущностей и «сознания вообще» к языковым структурам: высказываниям, текстам, дискурсам. Язык начинают рассматривать не просто как инструмент описания уже готовой реальности, а как среду, в которой эта реальность вообще становится для нас доступной. В аналитической традиции эту линию хорошо обобщает Р. Рорти в сборнике The Linguistic Turn (1), а в европейской – структуралисты, феноменологи и герменевты, по-своему радикализирующие мысль о том, что путь к пониманию сознания проходит через анализ языковых форм и текстов.
Структурализм
В структурализме человек и культура описываются как системы знаков, устроенные подобно языку. Клод Леви-Стросс в программной статье “The Structural Study of Myth” (2) и последующей серии работ показал, что мифы можно понимать как особый «язык», состоящий из минимальных смысловых единиц и устойчивых оппозиций. Миф здесь выступает как форма, в которой смысл уже отчасти «отрывается» от конкретной звуковой или образной оболочки и подчиняется скрытым структурам. Согласно Леви-Строссу, в основе любой культуры лежат такие структуры отношений и оппозиций, которые организуют мышление и поведение людей. В этом смысле человека можно «читать» через эти структуры: его мышление и социальные практики оказываются как бы заранее «написаны» по правилам культурного текста (мифологии, родственных систем, языка и др.).
Другой важный представитель структурализма, Ролан Барт, распространил понятие текста на самые разные явления культуры. В книге «Mythologies» (3) он показывает, как массовая культура, реклама и медиа создают современные мифы – вторичные системы значений, которые можно анализировать как текст (Barthes, 1957). Позднее, в эссе “From Work to Text” (Barthes, 1971) (4), Барт предлагает различать «произведение» и «текст»: произведение – это относительно законченный объект (книга, картина и т.п.), тогда как текст – открытый процесс смыслопорождения, в который вовлечены и автор, и читатель. Человеческая культура в этом ракурсе предстает не как набор закрытых произведений, а как бесконечное «поле текстуальности», в котором мы постоянно читаем, дописываем и переписываем смыслы.
Постструктуралистская критика
Постструктурализм радикализирует эту установку. Жак Деррида в книге «De la grammatologie» (5) формулирует ставшее знаменитым выражение il n’y a pas de hors-texte, обычно переводимое как «нет ничего вне текста» (Derrida, 1967). В популярной интерпретации это звучит как отрицание реальности, но точнее понимать это так: у нас нет доступа к реальности иначе как через системы письма, языка и дискурсов. Любой опыт уже интерпретирован, уже включен в сеть «текстов». В таком понимании индивидуальное сознание оказывается не самодостаточным центром, а узлом пересечения культурных текстов, дискурсов и знаковых практик. Наше «я» конструируется в этих пересечениях и не имеет простой, фиксированной внеязыковой сущности.
Языковая природа сознания
И структуралисты, и философы языка постепенно приходят к выводу, что сознание по своей природе глубоко языково и текстуально. Мартин Хайдеггер в «Письме о гуманизме» (6) формулирует мысль, ставшую афоризмом: «язык – дом бытия» (Heidegger, 1947). Это означает, что бытие открывается человеку через язык, а вне языкового измерения мира оно просто не артикулируется для нас как опыт. В этом русле развивается и идея о том, что мышление неразрывно связано со словами, рассказами, нарративами. Российский философ В. В. Богданов, анализируя обыденное сознание в информационную эпоху, подчеркивает, что оно оказывается буквально «пронизано» текстами – медийными, цифровыми, коммуникационными, и это уже не просто фон, а фактор экзистенциального самочувствия человека (7).
Параллельно в психологии и психолингвистике, начиная с работ Л. С. Выготского, показывается, что развитие мышления идет рука об руку с развитием речи. Внутренняя речь рассматривается как один из базовых инструментов сознания: мы планируем действия, удерживаем цели и рефлексируем над собой именно в формах языковых структур (8). Если согласиться с тем, что все сколько-нибудь сложное мышление разворачивается в таких структурах, то возникает принципиальный вопрос: возможно ли, моделируя язык, моделировать и само сознание? Эта тема напрямую выводит к проблеме искусственного интеллекта, о чем будет подробно сказано в следующем разделе.
Нарративная идентичность
В современной философии и когнитивистике всё более очевидной становится мысль, что личная идентичность человека во многом носит нарративный характер. Человек осмысляет себя через историю жизни, которую рассказывает самому себе и другим. Герменевтическая линия, представленная, в частности, работами П. Рикёра, вводит понятие «нарративной идентичности» личности (9,10). Идентичность здесь понимается не как раз и навсегда данная сущность, а как результат непрерывной работы по собиранию и переосмыслению жизненных эпизодов в связный рассказ. Это создаёт важный мост к нейронаучным исследованиям нарративного сознания и к попыткам понять, каким образом мозг поддерживает эту «историю о себе», в которой мы живём.
Датаизм: человек как поток данных
Если структурализм и постструктурализм расширили понятие текста до культуры и самого опыта, то в XXI веке рядом с этим возник датаизм. Это технократичное мировоззрение, где реальность понимается как потоки данных, а ценностью становится их сбор и максимально эффективная обработка алгоритмами. Человек при таком взгляде превращается в узел передачи данных: биосенсор, который ежесекундно оставляет цифровой след. Юваль Ной Харари описывает датаизм как новую “религию данных”, где главным критерием становится не смысл и не переживание, а предсказательная эффективность (75). Отсюда сдвиг в понимании текстуальности: тексты и вообще человеческая жизнь читаются не только людьми, но и алгоритмами. Переписка, поисковые запросы, лайки, геолокации, сон, пульс, покупки, интонации, всё это складывается в метатекст, пригодный для статистики и прогнозов. Но здесь есть риск опасной подмены: предсказание начинают считать пониманием. Алгоритм может точно угадывать поведение, не “зная” смысла, ради которого человек живёт и делает выбор. Поэтому датаизм полезно держать рядом с философией текста как вызов: он показывает, как легко личность редуцируется до датасета. Тут возникает вопрос, есть ли связь между точностью прогноза и правдой о человеке?