— Настя, ты ресторан оплатила? — голос у мужа был такой, будто он не спрашивал, а осторожно щупал пальцем кипяток.
Настя как раз пыталась отскоблить сковородку после вчерашней гречки. Сковородка, как и семейная жизнь, упорно делала вид, что к ней лучше не подходить с мягкими методами.
— Какой ресторан? — спокойно уточнила она, хотя внутри уже встал на ноги тот самый внутренний бухгалтер, который вечно просыпается раньше будильника.
— Ну… мамин. На юбилей. Я же говорил.
Настя выключила воду. Капли стекали по раковине, как терпение — по нервной системе: сначала кап-кап, а потом внезапно пусто.
— Саша, — сказала она очень ровно, — твоя мама меня не зовёт. И… я не плачу за то, куда меня не зовут.
В трубке повисло молчание. Такое, знаете, молчание семейное: не «ой, прервалась связь», а «сейчас кто-то будет неправ».
— Ну это же мама, — наконец выдохнул Саша. — Там же гости, родственники. Это… неудобно.
Настя посмотрела на стол. На столе лежали квитанции за коммуналку, чек из «Ленты», и бумажка, где она в прошлом месяце записывала, сколько ушло на продукты «просто потому что надо есть». Бумажка была похожа на листок из уголовного дела: даты, суммы, и чувство, что виноват всё равно ты.
— Неудобно — это когда в лифте застрял, — сказала она. — А когда тебя не зовут, но кошелёк зовут — это уже не неудобно. Это схема.
Саша кашлянул. Он всегда кашлял, когда разговор приближался к словам «деньги», «мама» и «ответственность». Три триггера, один организм.
— Я вечером поговорю, — пообещал он и быстро попрощался.
Настя осталась в кухне одна. За окном серел питерский январь — тот самый, который умеет быть одновременно днём и «ну что, опять». На подоконнике стояли две чашки: её и Сашина. Её чашка была чистая, Сашина — с чайным ободком и ложкой внутри. И вот в этом была вся семейная социология: кто-то моет сразу, кто-то оставляет «на потом», а потом наступает «почему ты такая нервная».
Она поставила чайник и подумала, что взрослые люди вечно хотят играть в «семью», но без инструкций и без оплаты труда. Особенно, если труд женский и бесплатный: готовь, убирай, улыбнись, «ну ты же понимаешь». Ещё бы понять, кто и когда решил, что «понимать» — это форма оплаты.
Свекровь у Насти была женщиной строгих принципов и гибких трактовок. Когда дело касалось чужих денег — трактовки становились особенно пластичными.
Её звали Людмила Ивановна, и она была из тех, кто произносит слово «прилично» так, будто это кнопка выключения чужого мнения. Людмила Ивановна умела смотреть на человека как на недоделанный ремонт: вроде есть стены, но всё не так.
Настю она «не принимала». Не ругалась в лицо, не устраивала истерик — нет, всё тоньше. Она просто делала вид, что Насти как бы нет. Говорила с Сашей, смотрела на Сашу, обращалась к Саше, а Настя в комнате была как мебель: стоит и стоит.
Первое время Настя пыталась быть «мудрее». Пекла пироги по интернет-рецептам, приносила фрукты, спрашивала про давление и самочувствие, как учили все женские журналы, которые обещают: «Если ты будешь удобной, тебя полюбят». Женские журналы, правда, не уточняют, что удобных обычно не любят — их используют.
Потом Настя стала просто вежливой. А потом — экономной. Вежливость и экономность, как выяснилось, тоже раздражают.
— Что ты такая сдержанная? — однажды спросила Людмила Ивановна, когда Настя отказалась от третьего куска торта. — У нас в семье люди открытые.
Настя тогда подумала: «Открытые — это которые открывают чужой кошелёк?» Но вслух сказала:
— Я просто не хочу сладкое на ночь.
— Ночь, — фыркнула свекровь. — В вашем возрасте ночь — это условность.
Вот и всё. В их возрасте условностью было многое: уважение, границы, личное время. Реальными оставались только цены на продукты и проценты по кредитам.
У Насти был кредит за лечение зубов — не самый романтичный вклад в отношения, но зато практичный. У Саши — автокредит, потому что «так удобнее ездить на работу», хотя на работу он чаще ездил на метро, а машина стояла под окнами и грустно собирала штрафы за неправильную парковку. Ипотеки у них не было — они жили в двушке, доставшейся Насте от бабушки. Маленькая победа в жизни, которая почему-то у всех родственников вызывала желание «поучаствовать».
— Вам повезло, — говорила Людмила Ивановна, когда речь заходила о квартире. — Вот у нас в молодости… мы всё сами.
Слово «сами» обычно сопровождалось взглядом в сторону Насти, как будто Настя не сама, а где-то на подхвате у судьбы.
Про юбилей Людмила Ивановна начала говорить ещё в ноябре.
— Шестьдесят — это дата, — сообщила она Саше по громкой связи. Настя как раз резала овощи на салат и слушала. — Надо сделать как положено. Не дома же. Дома возня, посуда, уборка… А в ресторане — красиво.
Настя тогда ещё подумала: «О, в ресторане — это, конечно, удобно. Особенно если у тебя есть кто-то, кто оплатит».
— Мам, ну в ресторане дорого, — осторожно сказал Саша.
— Дорого, — согласилась Людмила Ивановна таким тоном, будто дорогими бывают только чужие фантазии. — Но один раз живём. Ты же не хочешь, чтобы твоя мама сидела за столом с тазиком оливье и котом на табуретке?
Настя невольно улыбнулась. Кота у свекрови не было, но образ был убедительный. Людмила Ивановна умела рисовать картины бедности так, будто сама уже стояла босиком на пороге и просила милостыню.
— Я подумаю, — сказал Саша.
— Думай быстрее, — ответила Людмила Ивановна. — Места бронировать надо заранее. И не надо экономить на маме. Это нехорошо смотрится.
Настя тогда не вмешалась. Она вообще редко вмешивалась в разговоры Саши с матерью. Там были свои правила, свой язык и своя гравитация. Настя рядом ощущала себя спутником, который случайно залетел в чужую орбиту и теперь пытается не сгореть.
Но в декабре началось интересное.
Людмила Ивановна прислала Саше список гостей. Настя увидела этот список случайно — не из любопытства, а потому что Саша оставил телефон на кухонном столе, а там всплыло сообщение: «Вот кого я решила пригласить. Посмотри, чтобы никого не забыли».
Настя уставилась на экран и почувствовала, как внутри всё становится очень ясным. В списке были: тётя Вера, дядя Володя, двоюродная сестра с мужем, какие-то «Наташа с работы», «Лена соседка», «Ирина из поликлиники». Были даже люди, про которых Саша говорил: «Мам, да мы их сто лет не видели».
Насти в списке не было.
Она перечитала два раза. Потом третий, как делают люди, которые до конца надеются, что буквы сами исправятся, если на них достаточно долго смотреть.
Саша пришёл на кухню, открыл холодильник, достал колбасу, посмотрел внутрь холодильника так, будто там лежали ответы на его жизненные вопросы.
— Саша, — сказала Настя, стараясь говорить без дрожи, — а меня твоя мама на юбилей не приглашает?
Он застыл с колбасой в руке.
— Да что ты… конечно приглашает. Это же… само собой.
— Само собой — это когда солнце встаёт, — ответила Настя. — А тут список. Там даже «Ирина из поликлиники» есть. А меня — нет.
Саша нервно рассмеялся:
— Ну может она просто не написала… Ты же и так… как бы…
Настя подняла брови. Это был тот редкий момент, когда сарказм не требовал усилий.
— Как бы что? Как бы оплачиваю коммуналку и покупаю продукты? Как бы живу в квартире, где вы все любите собираться, но не любите спрашивать, удобно ли мне?
Саша тяжело вздохнул и положил колбасу обратно. Колбаса, как и их разговор, потеряла смысл.
— Не начинай, — попросил он. — Мама просто… она старой закалки. Ей сложно.
Настя тогда подумала: «Сложно ей. А кому легко? Мне легко? Мне, значит, легко — потому что я молчу?»
Но она и правда не начала. Она просто запомнила.
А теперь вот выяснилось, что ресторан «оплатила ли она».
Вечером Саша пришёл домой с пакетом мандаринов и видом человека, который пытается задобрить судьбу витаминами.
— Настюш, — начал он мягко, — давай без войны. Это же просто юбилей.
Настя стояла у плиты и мешала суп. Суп был самым обычным, без претензий на праздник. Настя вообще любила еду без претензий: картошка, морковь, курица. Всё честно, всё понятно. В отличие от отношений.
— Я и не хочу войны, — сказала она. — Я хочу ясности. Меня не зовут — я не плачу.
Саша сел за стол, взял мандарин, но не чистил. Просто катал его по столу, как маленькую планету семейных проблем.
— Мама сказала, что… ей неудобно тебя звать, — выдавил он.
— Ей неудобно меня звать, — медленно повторила Настя, — но удобно просить оплатить ресторан. Прекрасная логика. Я бы даже записала, но боюсь, такое в учебники по экономике не берут. Это уже ближе к цирку.
— Она сказала, что там будут её подруги, — продолжил Саша. — И что… ну ты понимаешь… начнутся вопросы.
— Какие вопросы? — Настя обернулась. — «Кто эта женщина рядом с вашим сыном?» Так можно ответить: «Его жена». Или «Его выбор». Или «Его взрослость». Но взрослость у вас, я вижу, в аренде.
Саша поморщился:
— Ну не так. Просто… мама не хочет обсуждений.
Настя выключила плиту и села напротив. Она вдруг устала говорить стоя, как будто стоя её слова становились менее весомыми.
— Саша, — сказала она тихо, — ты понимаешь, что это унижение? Не «обидно», не «неприятно». Унижение. Меня нет в списке гостей, но я есть в списке платежей.
Он смотрел на стол и молчал.
— И ты сейчас выбираешь: ты со мной или ты — приложение к маминому празднику, — добавила Настя. — Не на словах, а по деньгам.
— Я не выбираю, — пробормотал Саша. — Зачем так…
Настя усмехнулась. Вот это вечное мужское «я не выбираю». Оно звучит благородно, а на деле означает: «Пусть решат за меня, а я потом скажу, что я ни при чём».
— Хорошо, — сказала она. — Тогда я выбираю за себя. Денег на ресторан от меня не будет.
Саша поднял голову:
— Но там уже бронь. Предоплата.
— Кто вносил? — спросила Настя.
— Мама забронировала, — признался Саша. — А потом сказала, что нужно оплатить… чтобы точно держали стол. И дала реквизиты.
— И реквизиты она дала тебе, — уточнила Настя.
— Да.
— Значит, пусть ты и платишь, — сказала Настя.
Саша развёл руками:
— У меня нет таких денег сейчас. Ты же знаешь. У меня платёж по машине, кредитка… Я в минусе.
Настя смотрела на него и думала, что взрослый мужчина, оказывается, может быть как подросток, который тратит карманные деньги на ерунду, а потом удивляется, что мама не дала на учебники.
— Саша, — сказала она, — ты в минусе не потому, что мир плохой. Ты в минусе потому, что ты живёшь так, будто кто-то всегда перекроет твою дыру. То мама, то я.
Он сжал губы.
— Значит так, — продолжила Настя уже деловым тоном, который у неё включался, когда эмоции переставали помогать. — Можешь сказать маме, что я не оплачиваю. И что меня либо приглашают нормально, либо не рассчитывают.
— Она обидится, — выдохнул Саша.
— Людмила Ивановна обидится в любом случае, — ответила Настя. — Если я оплачу — она обидится, что я не улыбалась достаточно широко. Если я приду — обидится, что я дышу не так. Если я не приду — обидится, что я не пришла. У вашей семьи обида — это способ коммуникации. Как у некоторых людей — смайлики.
Саша встал и пошёл в комнату. Настя слышала, как он ходит по квартире. Ходит — значит нервничает. Нервничает — значит придётся разговаривать с мамой. А разговаривать с мамой — это, по мнению Саши, хуже любых процентов по кредиту.
Настя наливала суп по тарелкам и думала, что семейный мир держится на простом принципе: если в семье есть кто-то спокойный, на него и вешают всё. Спокойствие у нас почему-то считается ресурсом, который можно добывать бесконечно.
На следующий день Людмила Ивановна позвонила сама. Не Насте — Саше. Но звонила так громко, что Настя слышала из кухни почти всё, даже не включая режим «случайно подслушала».
— Ты что, издеваешься? — голос свекрови был бодрый, как будто она не человек, а будильник. — Я уже сказала администратору, что оплата будет сегодня!
— Мам, — Саша мялся, — Настя сказала… ну… она не может.
— Она не может? — переспросила Людмила Ивановна так, будто Настя внезапно потеряла дееспособность. — А кто может? Я? У меня пенсия. У меня лекарства. У меня коммуналка.
Настя скептически подняла глаза к потолку. Коммуналка у Людмилы Ивановны, конечно, была. Как и у всех живых людей. Но она всегда звучала так, будто это личная трагедия уровня «Титаника».
— Мам, — снова начал Саша, — там просто… нюанс.
— Нюанс у вас в голове, — отрезала Людмила Ивановна. — Ты мне скажи прямо: ты свою мать уважаешь или нет?
Настя вздохнула. Вот он — любимый приём: перевод финансового вопроса в моральный. Как будто уважение измеряется чеками.
Саша что-то мямлил. Настя не выдержала и подошла ближе.
— Саша, включи громкую связь, — сказала она.
Саша испуганно посмотрел на неё, как на человека, который решил перейти дорогу на красный.
— Зачем? — шёпотом спросил он.
— Чтобы не играть в испорченный телефон, — ответила Настя. — Я взрослая. Я могу говорить сама.
Саша колебался, но включил. Настя услышала, как на том конце Людмила Ивановна шумно дышит — дыхание человека, который уже приготовил обиду в кастрюле и сейчас добавит специи.
— Людмила Ивановна, здравствуйте, — спокойно сказала Настя. — Это Настя.
— А, — протянула свекровь. — Здравствуй.
В этом «а» было всё: и «ну наконец-то», и «я тебя не ждала», и «что ты тут забыла».
— Я правильно понимаю, вы хотите, чтобы я оплатила ресторан на ваш юбилей? — уточнила Настя, без нападок, как на кассе: «Пакет нужен?»
— Я хочу, чтобы мой сын не позорился, — ответила Людмила Ивановна. — И чтобы всё было достойно.
Настя кивнула, хотя никто её не видел.
— Достойно — это замечательно, — сказала она. — А меня вы приглашаете?
Пауза была такая, что в неё можно было вставить рекламу и ещё успеть заварить чай.
— Настя, — наконец произнесла Людмила Ивановна, — ну ты же понимаешь… там будут люди. Родня. Они… они разные.
— Я тоже разная, — ответила Настя. — Иногда я даже плачу за себя. Но только когда меня зовут.
— Ты придираешься, — раздражённо сказала свекровь. — Я вообще не понимаю, почему это обсуждается. Ты жена. Ты должна поддерживать мужа.
Настя усмехнулась. «Должна» — слово, которым обычно прикрывают желание сделать чужую жизнь удобнее.
— Поддержка — это когда муж заболел и ты бегаешь по аптекам, — сказала она. — А оплата ресторана, куда меня не зовут, — это не поддержка. Это спонсорство. А я не ваш инвестор.
— Инвестор! — фыркнула Людмила Ивановна. — Слова-то какие. А по сути — жадность.
Настя почувствовала, как внутри поднимается злость. Но злость у неё была не криком, а холодом. Она не умела орать красиво. Она умела резать по фактам.
— Жадность — это когда тебя не зовут, но деньги берут, — сказала она. — Я не жадная. Я просто не позволяю себя использовать. И я не оплачиваю.
— Тогда пусть Саша оплачивает, — бросила Людмила Ивановна. — Это его обязанность.
— Пусть, — согласилась Настя. — Я ему не мешаю.
— А где он возьмёт? — мгновенно изменила тон свекровь. — У него кредиты.
Настя посмотрела на Сашу. Саша смотрел в пол. Он был как школьник между двумя учительницами: одной строгой, другой усталой.
— Кредиты — это его выбор, — сказала Настя. — Мой выбор — не влезать в чужие праздники за свой счёт.
Людмила Ивановна тяжело вздохнула:
— Ты мне скажи честно: ты меня не любишь.
Настя даже моргнула. Вот это поворот. Как будто речь шла не о деньгах и уважении, а о романтической драме.
— Людмила Ивановна, — сказала Настя, — мы с вами не обязаны любить друг друга. Мы обязаны быть вежливыми. Я вежлива. Но я не банкомат.
Свекровь молчала секунду. Потом резко сказала:
— Поняла. Всё с вами ясно. Саша, выключай. Я не хочу это слушать.
И связь оборвалась.
Саша стоял, как человек, которому только что сказали, что он плохой сын, плохой муж и вообще «всё из-за твоей женщины».
— Ну ты зачем так… — тихо сказал он.
Настя посмотрела на него и почувствовала усталость. Не злость, не обиду — именно усталость. От того, что ей приходится объяснять очевидное.
— А как надо? — спросила она. — Молчать и платить? Чтобы всем было удобно, кроме меня?
Саша опустился на стул.
— Она теперь с нами разговаривать не будет.
— Поживём, — сказала Настя, — без этого счастья.
На третий день тишины Людмила Ивановна начала «действовать». Она не была из тех, кто ссорится молча. Ей обязательно нужно было распространить новость, как запах в подъезде: чтобы все знали, кто виноват.
Сначала позвонила тётя Вера — та самая, что из списка гостей. Насте, конечно, не позвонила. Позвонила Саше.
Настя услышала из комнаты:
— Сашенька, я не лезу, но… ты маму не обижай. Она у тебя одна. А женщины приходят-уходят…
Настя на кухне поставила чашку на стол чуть сильнее, чем планировала. Чашка не разбилась, но настроение треснуло.
Потом позвонила двоюродная сестра.
— Саш, мама сказала, что у вас там… финансовые трудности? — спросила она так заботливо, будто предлагала скидочную карту.
— Нет, — выдохнул Саша, — у нас всё нормально.
— Тогда почему вы не помогаете? — удивилась сестра. — Это же мама. Это же юбилей.
Настя сидела рядом и слушала. Ей хотелось спросить: «А вы сами помогаете?» Но она знала ответ. Помощь обычно заканчивается там, где начинаются суммы больше тысячи.
Вечером Саша пришёл к Насте с выражением лица, как у человека, который хочет мира, но без потерь.
— Давай так, — сказал он. — Я поговорю с мамой, чтобы она тебя… ну… пригласила. И тогда ты оплатишь. Окей?
Настя медленно выдохнула.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она. — То есть меня надо пригласить, чтобы я заплатила. Как собаку косточкой заманить?
— Не так, — поморщился Саша. — Просто… чтобы было честно.
— Честно было бы, — сказала Настя, — если бы твоя мама либо делала праздник по средствам, либо приглашала гостей и оплачивала сама, либо просила у сына — сына, а не у его жены. А не так: «невестка лишняя, но кошелёк нужный».
Саша сел на край дивана. Диван у них был старенький, с пружиной, которая любила неожиданно напомнить о себе, если сел неудачно. Настя иногда думала, что диван — самый честный предмет в доме: сразу показывает, где больно.
— Я просто хочу, чтобы все были довольны, — сказал Саша.
— Все — это кто? — спросила Настя. — Мама и её подруги? Тётя Вера? Администратор ресторана? А я в «все» вхожу?
Саша молчал.
Настя поднялась, пошла на кухню и открыла шкафчик, где у них лежали документы: договор на интернет, страховка на машину, квитанции, и папка с её бабушкиными бумагами на квартиру.
Она достала папку и вернулась в комнату.
— Саша, — сказала она, — давай без спектаклей. Квартира моя. Я не напоминала об этом, потому что мы семья. Но если моё мнение в семье не учитывается, я тоже могу перейти на факты.
Саша поднял глаза.
— Ты что, выгоняешь меня? — голос у него дрогнул.
Настя покачала головой.
— Я не выгоняю. Я предлагаю взрослую систему. С этого месяца мы делим расходы. Коммуналка пополам. Продукты — по чекам. Твои кредиты — твои. Мамины юбилеи — тоже твои. А мои деньги — это мои деньги.
Саша побледнел.
— Но так же не живут…
Настя усмехнулась.
— Так живут те, кого пытались сделать банкоматом, — сказала она. — Саша, я тебя люблю. Но я не буду платить за то, что меня унижает. Если ты хочешь, чтобы я участвовала в твоей семье — пусть твоя семья признает меня человеком, а не функцией.
Он долго молчал. Потом тихо спросил:
— И что мне делать?
Настя почувствовала, что вот сейчас — тот самый момент, когда расстановка сил меняется. Не потому что кто-то сильнее, а потому что кто-то перестал уступать.
— Делай выбор, — сказала она. — Либо ты муж, либо ты сын, который боится маминого недовольства больше, чем жениных слёз. Я не заставляю тебя бросать мать. Я предлагаю перестать бросать меня под её ожидания.
Юбилей приближался как поезд, который не остановить: можно спорить, можно нервничать, можно делать вид, что тебя нет на рельсах, но лучше всё-таки отойти.
За два дня до даты Саша внезапно сказал:
— Я возьму подработку. Пару смен. И… я оплачу сам. Маме скажу, что ты не при делах.
Настя смотрела на него и пыталась понять, что это: взрослый поступок или просто попытка залатать дыру, не меняя трубы.
— Хорошо, — сказала она. — Но только одно. Если мама снова начнёт меня обсуждать — ты не молчишь. Ты говоришь: «Это моя жена». Не «Настя обиделась», не «Настя такая», а «моя жена». Понял?
Саша кивнул. Слишком быстро, как кивают люди, которые хотят, чтобы разговор закончился. Настя не стала давить. Ей хотелось верить, что хоть что-то в нём сдвинулось.
В день юбилея Саша с утра был нервный. Он гладил рубашку, искал ремень, ругался на утюг, как будто утюг был виноват во всех семейных сценариях.
Настя не собиралась никуда. Её не приглашали — и она не собиралась идти «просто чтобы не было разговоров». У неё и так вся жизнь была одним большим «чтобы не было разговоров».
Она пошла в магазин, купила себе рыбу, овощи, йогурт. На кассе посмотрела на сумму и подумала: «Вот это мой праздник. Маленький, но мой. И оплаченный мной — добровольно».
Дома она сварила себе ужин. По телевизору шёл какой-то шумный концерт, где люди улыбались так, будто улыбка выдаётся вместе с микрофоном. Настя смотрела на это и думала, что счастье часто продают как шоу, но живётся оно почему-то на кухне, между тарелкой и счетами.
Саша вернулся поздно. Без улыбки, без сил, с пакетом, в котором лежали остатки еды из ресторана — контейнеры, как трофеи.
— Как прошло? — спросила Настя.
Саша снял куртку, повесил аккуратно. Он всегда вешал аккуратно, даже когда внутри был хаос. Такой у него был способ держаться.
— Нормально, — сказал он и сел. — Мама… довольна. Гости… тоже.
Настя молчала. Она знала, что «нормально» — это слово, за которым прячут «плохо, но я не готов говорить».
— А ты? — спросила она.
Саша потер лицо ладонями.
— Я оплатил, — сказал он глухо. — Почти всё. Мама внесла что-то, но… символически. Потом она при всех сказала: «Сашенька у меня молодец, всё тянет. Вот если бы рядом была женщина хозяйственная…»
Настя медленно поставила чашку на стол.
— И? — спросила она.
Саша посмотрел на неё. В глазах было что-то новое — не уверенность, нет, но хоть попытка.
— Я сказал, — произнёс он, — что моя жена хозяйственная. И что она не обязана оплачивать то, куда её не приглашают. И что если мама хочет, чтобы мы были семьёй, надо перестать делать вид, что Насти нет.
Настя почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не всё. Но чуть-чуть. Как ремень на джинсах после тяжёлого дня.
— И что мама? — спросила она.
Саша усмехнулся криво:
— Сказала, что я стал грубым. И что я «под каблуком». А потом… знаешь… замолчала. Впервые. Прямо замолчала.
Настя кивнула. Тишина от таких людей — это не пауза, это признание, что сценарий сбился.
— А потом, — добавил Саша, — уже на выходе… она сказала, что, может, на 8 марта позовёт тебя в гости. Если ты не будешь «выделываться».
Настя рассмеялась. Не громко, но искренне. Потому что это было настолько ожидаемо, что даже смешно.
— На 8 марта, — повторила она. — Щедро. Я прям почувствовала себя участником лотереи.
Саша посмотрел на неё виновато.
— Я понимаю, — сказал он. — Это звучит… плохо.
Настя вздохнула.
— Саша, — сказала она, — давай так. Я не буду требовать, чтобы твоя мама меня любила. Мне её любовь не нужна, честно. Но уважение нужно. И если его нет — я не участвую. Ни деньгами, ни временем, ни нервами.
— Я понял, — тихо сказал Саша.
Настя встала, открыла холодильник, достала контейнер, посмотрела внутрь.
— Что это? — спросила она.
— Рыба какая-то, — ответил Саша. — И салат.
— Отлично, — сказала Настя. — Завтра это будет твоим обедом. Потому что сегодня я уже поела. И вообще, знаешь, я вдруг поняла важную вещь.
— Какую? — спросил Саша.
Настя закрыла холодильник.
— Что справедливость — это не когда все довольны, — сказала она. — А когда тебя перестают считать удобной. Удобных никто не уважает. Удобных просто используют и обижаются, когда они внезапно становятся неудобными.
Саша кивнул и вдруг тихо спросил:
— Ты меня простишь?
Настя посмотрела на него. Перед ней сидел не злодей, не предатель — просто человек, которого слишком долго учили, что мама — это закон, а жена — это «как-нибудь сама». И она знала: перевоспитание взрослых мужчин — занятие дорогое, энергозатратное и без гарантии возврата.
— Я не держу зла, — сказала она. — Но правила теперь такие: каждый оплачивает свои хотелки. А семья — это не где всем удобно. Это где никто не унижен.
Саша протянул руку и осторожно взял её ладонь. Настя не отдёрнула. Она просто сидела и думала, что жизнь, конечно, не кино: никто не падает на колени, не произносит речей, не играет музыка.
Зато в жизни есть другое. Тихое, почти незаметное: ты наконец говоришь «нет» — и мир не рушится. Рушится только чужая привычка ездить на тебе.
И это, если честно, даже приятно.
Через неделю после юбилея Настя впервые проснулась спокойно — и тут Саша, бледный, сунул телефон: «Мама в реанимации… но всем сказала, что это ты её довела». Настя ещё не успела вдохнуть, как пришло сообщение с незнакомого номера: «Если она умрёт — квартира кому?» Читать 2 часть...