С набережной мы пошли не в офис, не в кафе, а просто бродить. Куда глаза глядят. Руки больше не разжимали, как будто боялись, что если отпустим, то всё рассыплется, окажется сном. Мы говорили мало. Просто шли, и каждый шаг по скрипучему снегу, каждый выдох, превращающийся в облачко пара, был частью нашего нового, хрупкого договора. Молчаливого, но прочнее любого контракта. Мы дошли до тихого сквера, занесённого снегом, нашли скамейку, очистили её от снега и сели. София была у мамы, у меня не было срочных дел, у него — самолёт только завтра. У нас было время. Впервые за много-много лет у нас было время просто быть вместе, без войн, без паники, без необходимости что-то решать.
Мы сидели, прижавшись плечами для тепла, и смотрели на засыпанные снегом ветви старых лип. Тишина была тёплой, укутывающей. И в этой тишине он вдруг произнёс то, что, казалось, было очевидно, но никогда не звучало вслух так просто и ясно.
«Знаешь, в Сеуле я однажды нашёл старый блокнот. Тот самый, в который я в школе зарисовывал свои «изобретения». Там, среди схем вечного двигателя и летающей тарелки, на последней странице было написано одно слово. Твоё имя.»
Я повернула к нему голову. Он смотрел прямо перед собой, и уголки его губ дрогнули в улыбке.
«Я тогда, в двенадцать лет, даже сам не понимал, что это значит. Просто нравилось, как оно пишется. А потом, с годами, это имя стало для меня… системой координат. По нему я сверял всё. Что хорошо, что плохо, что важно. Даже когда злился на тебя, даже когда пытался забыть — оно всё равно было там, на последней странице. Стереть не получалось. Потому что оно было не в блокноте. Оно было здесь.» Он приложил руку к груди.
Я слушала, и у меня перехватывало дыхание. Он говорил не о страсти, не о влечении. Он говорил о фундаменте. О чём-то настолько глубоком и безусловном, что это не могло быть разрушено ни временем, ни расстоянием, ни глупыми ссорами.
«Я всегда любил тебя, Лика, — сказал он, наконец повернувшись ко мне. Его глаза были чистыми и спокойными. — Сначала как самого лучшего друга в мире. Потом как девушку, которую боялся спугнуть. Потом как женщину, которую потерял из-за собственной гордости. И всё это время — просто как тебя. Как часть себя, без которой я неполный.»
Он говорил, и каждое слово ложилось прямо в душу, заживляя старые раны, смывая года накопленных обид и непонимания. Это не было красивое признание из романа. Это была простая, чеканная правда мужчины, который прошёл через боль и наконец перестал бояться её называть своими именами.
«Когда ты позвонила мне с вокзала… это был самый страшный и самый счастливый момент в моей жизни. Страшный, потому что я видел, как тебе больно. Счастливый, потому что ты позвонила мне. Потом эти два года… они были похожи на жизнь в чёрно-белом фильме. Всё работало, всё было логично, но не было цвета. Не было смысла. И только когда я начал писать эту книгу… я понял, для кого я её пишу. Для той девочки, которая когда-то сказала мне, что мир можно описать словами. Я пытался описать его формулами, чтобы он стал понятным для неё.»
Я не могла сдержать слёз. Они текли молча, горячими струйками по замёрзшим щекам.
«Артём… я… я тоже всегда… — я попыталась выговорить, но слова путались, застревая в горле от нахлынувших чувств.
«Не надо, — он мягко положил палец мне на губы. — Мне не нужны слова в ответ. Мне просто нужно, чтобы ты знала. Чтобы больше никогда не сомневалась. Что бы ни случилось, куда бы жизнь нас ни кинула — ты для меня главное. И точка.»
Он достал из внутреннего кармана пиджака не конверт, не документ, а два небольших, сложенных вчетверо листка бумаги. Аккуратно развернул их. Это были те самые «послания в будущее», которые мы должны были написать по новой традиции — продолжение нашей детской капсулы. На одном, своим чётким почерком, было написано: «Лике. Любить тебя — это не пункт в плане. Это данность. Как дыхание. Как этот старый дом. Навсегда.»
Я взяла листок дрожащими пальцами, не в силах оторвать от него глаз. Потом посмотрела на второй, который он протягивал мне. Это был чистый лист.
«А это — твоё, — сказал он. — Ты можешь написать что захочешь. Или не писать. Или написать через год, или через десять лет. У нас, кажется, теперь есть время.»
Я взяла и этот листок, прижала оба к груди и, наконец, разрешила себе то, от чего бежала все эти годы: я обняла его. Обняла так, как будто хотела вобрать в себя всё тепло, всю надёжность, всю ту безоговорочную любовь, которую он мне только что подарил. Он обнял меня в ответ, крепко, по-мужски, прижав мою голову к своему плечу, и я почувствовала, как бьётся его сердце — ровно и сильно.
«Я так сильно тебя люблю, — прошептала я ему в грудь, наконец-то выговаривая эти слова, которые копились во мне с тех самых пор, как я увидела его под яблоней. — Всегда. Даже когда забывала об этом. Даже когда делала вид, что нет.»
«Знаю, — сказал он, гладя меня по волосам. — Я всегда знал. Просто ждал, когда ты сама это вспомнишь.»
Мы сидели так, не двигаясь, пока мороз не начал пробирать до костей. Но нам не было холодно. Нас согревало то, что наконец-то, после двадцати лет дружбы, ссор, разлук и молчания, мы нашли нужные слова. Не громкие, не пафосные. Простые, как его «данность» и моё «всегда». И этих слов оказалось достаточно, чтобы перевесить всё плохое, что было между нами. Они стали тем самым суперклеем, которым мы в пятнадцать лет в шутку собирались склеить себя, если разбежимся. Только склеивали мы теперь не двух наивных детей, а двух взрослых, израненных, но бесконечно родных друг другу людей, которые наконец-то решили, что хватит бежать. Пора строить. Вместе. И первый камень в основание этого нового здания был заложен вот этими двумя листками бумаги, на одном из которых было написано всё, что нужно, а на втором — всё, что может быть.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692