Читаем отрывок из душевной книги Надежды Горловой «Цыганкино кольцо, красная смальта» издательства «КомпасГид». Это та самая плавная история с полным погружением, в которой не нужно гнаться за сюжетом. Здесь нужно вчитываться и чувствовать, как время замедляется и перестраивается на «сельский» лад, воздух в комнате будто становится свежее и откуда-то доносится шорох леса и полей. В этой атмосфере проходит лето за летом в жизни Нади. Давайте прямо сейчас проведём с ней несколько душистых и солнечных месяцев.
Единственную жилую комнату в Доме разделяла на две половины голландская беленая печь — мы вечно пачкались об нее, так хотелось прислониться, прижаться к теплой неровной стене, когда за окном без шторок студнем качался ливень, и солома у коновязи на глазах краснела — прела.
На скрипучей кровати у стены спал дедушка. Ночью его мучила бессонница, и спал он днем всякую свободную минуту. Дедушка мог сказать себе: «Полежу без четверти часок», ложился на голый матрас, в сапогах, завернувшись в телогрейку, засыпал тотчас же и просыпался ровно через сорок пять минут. Дедушка храпел, а мы шептали: «Огонь, пли!» перед каждым всхрапом и зажимали себе рты, чтобы не разбудить дедушку смехом.
На подоконнике хрипло тикал большой будильник с римскими цифрами — в застекленном циферблате отражалась целиком моя голова. Пахла керосином керосиновая лампа.
Пучки сушеного зверобоя висели на нитках, и через день появлялась на них паутина.
У окна стоял кухонный стол под затертой клеенкой, с двумя ящиками и двумя створками. В ящиках пахло клубничными карамельками, которые отсырели, высохли, срослись с полинявшими фантиками и стали похожими на обмылки.
Там же лежали наши цветные карандаши, все тупые и поломанные, почти у всех грифель вылезал с незаточенного конца, и, рисуя, приходилось придерживать его пальцем.
Еще в ящиках лежали таблетки, спички, нитки, ловушки для пчелиных маток, пробки и дедушкины бумажки, все покоробившиеся.
В нижнем отделении стола пахло медом и хлебом. В жестяных мисках там всегда стояли мед и варенья на меду, а в них — крошки хлеба, обросшие пузырьками.
Всегда была там и бутылка водки для гостей, и, если она оказывалась начатой, мы с Мариной в шутку доливали в нее воду.
Красный Николай Чудотворец одиноко висел в недосягаемом углу, под самым потолком, и не заведено еще было молиться.
Глухая занавесь делила комнату на две половины. Вторая, темная, была нашей спальней. В окно, заколоченное фанерой, скреблись и бились от ветра полынь и крапива. Даже и днем в спальне стоял полумрак и воздух был плотным, как дым.
Спали мы с бабушкой «на полатях» — так назывались плотно составленные ульи, покрытые пуховой периной, мягкой как творог, и телогрейкой.
Утром бабушка забирала телогрейку — зябла она после сна; а когда мы просыпались, телогрейка была уже на месте и пахла сыростью, сеном, пасекой.
В спальне постоянно находился таз, он стоял в точном месте, и в него капало с потолка.
Тут же в спальне «доходили» яблоки, желтые и зеленые. Были они в развязанных мешках, чтобы брать удобно, и всегда несколько с побитыми боками каталось по полу. Бабушка их пинала, ругала «Чтоб вас замочило мокрыми пирогами» и бросала в мешки, а они выкатывались опять.
Ночью мы прижимались к бабушке, боясь в темноте ослепнуть, и прислушивались к ее дыханию, потея от страха и жары, и раскрыться было страшно — схватят черные руки.
А когда мы просыпались и на улице был уже свет, а у нас — полумрак, мы в презрении к ночному ужасу пытались напугать друг друга и водили руками в воздухе. В полумраке руки слабо светились и ходили, как рыбы.
***
— Мы пойдем в Курпинку?
— Чего туда ходить? Что тама? Не ходи туда — далёко…
Бабушка томилась в доме дяди Василия в совхозе. В темной спальне, среди сырых ковров и паласов, она качала железную колыбель и пела:
— Что в садочке на кленочке желта роза расцветала…
Розовое, страшно малое, дремало в белом бутоне одеяльца.
Мухи ходили по откинутому тюлевому пологу.
Я сидела на цветастом покрывале чужой кровати.
— Хто тут есть живой? — К бабушке пришла ее кума — колчанка, одетая в черное, как все колчанки, в по-особенному повязанном платке.
Грудь ее была завешена разноцветными бусами — одни крупнее и ярче других. До самого впалого живота ниспадала стеклянная елочная гирлянда. Так убирались только колчанки — старухи из села Колчаны, заселенного когда-то крещеными татарами. Носили они кустарные стеклянные бусы своих прабабушек, из старых сундуков. Мне уже было семь, я все знала про колчанок и не удивлялась им.
— Заходи, Ксен. Внученьку мою видала?
— Неть еще. Красотулячкя. Вся в бабю.
— Да иди ты! Она ихней породы — хомяковской.
Появление кумы-колчанки считалось в доме дяди Василия нехорошим знаком. Колчаны говорят не как все — сильнее якают, будто издеваются, и смягчают все окончания, как малые дети. «С колчанами водиться — страмотиться», «они немуют, немтыри». «Как не люблю я Ксенцу привечать, — говорила бабушка, — припрется — и сидит, и сидит, никак ее не спровадишь».
— Дунь, а как же могиля-то Ивановя? — говорила кума-колчанка, и бусы ее валились в колыбельку.
— Как? Да так: все на кладбище поедут, а мы с кладбища туда завернем. Вот как.
— Такой дом бросиля, Дунь! Не сходиля б ты оттедя.
— Жалко дом, а то! Столько лет жили, все тама было. А как не сходить — вот, прибавилось. Там, глядишь, и пойдут, и пойдут — какая мне теперь работа.
— А новый пасячник-тя, слыхаля, переносить пасякю хочеть, поближе сюдя.
— Шмель-то — он дурак. Ленится он, далеко ему ездить, вот и дуракует. Погубит пчелу, да и…
— Пчеля-то анадся, а домь как же запустуеть — осерчаеть Ивань!
— Хватя! Что ему мертвому! Трясешь тут убранством своим — вон девчонка уже закряхтела, разбудили.
— Прости, Дунь. Пойдю я, магазинь може открылся.
— С Богом, кума, заглядывай.
— Загляню. Старщяя-то у тябя невестя.
Кума-колчанка мигнула мне и вышла, тихо притворив дверь.
— Марусенька благородна, — запела бабушка, трогая колыбель, которая качалась от всякого прикосновения. — Не люби-ка дворянина, будешь добра…
Еще недавно я думала, что беременность — это болезнь. А теперь мы с Мариной возили по улицам совхоза малиновую коляску и облизывали тугую янтарную пустышку, падающую все больше в песок.
За нами ходил мальчик. У него была розовая голова, и белые волосы едва покрывали ее. Мы смеялись над мальчиком, и он начинал кидать в нас комьями земли.
— Гришка! Дурак! — кричала Марина. — Я все мамке расскажу, не видишь, мы с сестренкой!
— Я в вашу сестренку ни раза не попанул! — кричал Гриша и опять шел за нами, но близко не подходил.
Потом Марина стала находить в почтовом ящике сорванные у нас же астры, а однажды, когда клали Шуру в коляску и откинули одеяльце, мы увидели там несколько смятых конфет и два яблока.
— Это Гришка, — сказала Марина, — боится, что я мамке скажу, как он в нас кидал. Все равно скажу, пусть не думает!
Тетя Вера отсылала нас гулять и ложилась. Этим летом окна в ее спальне не раззанавешивались, и голубые тени от сатиновых шторок едва шевелились на ее лице и округлившихся руках.
Халат на груди намокал, и из приоткрытых потемневших губ выходили легкие хрипы.
Мы толкали коляску по единственной заасфальтированной улице, и солнце путалось у нас в спицах колеса. Гриша катался на велосипеде. Два раза он с криком «Дорогу!» промчался мимо нас. На лету вырвал из-за чужого забора кисть рябины и бросил нам в коляску. Марина выкинула кисть, и оранжевые ягоды раскатились, попадая под колеса нам и Грише.
Мальчик кружил и кружил по асфальту, и руль его сверкал как молния. Марина попросила покататься. Гриша притормозил ногой. Он покраснел, и брови его стали заметней. Он сказал: «Не… Мне папка давать не велит… он новый… а вот когда будет старый — Марин, катайся хоть днем, хоть ночью».
— Жадина! Мы твои конфетки выбросили!
Гриша уехал. Солнце выпуталось из нашего колеса и загорелось на Гришином багажнике.
— Надо было спросить, чтобы хоть на рамке прокатнул, — вздохнула Марина.
Астры упирались лбами в крашеные заборы. Оранжевые тучи рябин лежали на крышах сараев. Мы катили сестру по первым желтым листьям, и бычки, пасущиеся на обочинах, провожали нас взглядами, как старухи.
Гриша сделал круг по совхозу и догнал нас сзади.
— Садись, Марин, на багажнике прокатну.
Марина, не глядя мне в глаза, села на багажник. Лепестком полетела ее юбка, и тонкие ноги болтались, темнея и тотчас же светлея, перебирая тени.
Все было чужое мне в этом поселке, и младенец, неподвижно спавший в коляске, не проснулся, даже когда желтый лист, покружившись, коснулся его лица. Я развернула коляску и почти побежала с ней к дому дяди Василия. Быстро, быстро менялись заборы, я свернула в проулок, оттолкнулась… Белый забор оскалился, полетел на меня, и я увидела в зазорах между штакетинами астры и землю на их стеблях.
Коляска перевернулась, младенец выкатился в траву, и я лежала в канаве, лицом к чужому забору, и от тоски встать не хотела. Я слышала крик Гриши: «Убила!», визг Марины и топот медных пят матери. Она подняла меня, спросила: «Цела?» — и ударила по лицу, и тотчас заплакала Шура, и бросились к ней все.
Я пошла к своему Дому в Курпинском лесу. Вышла за поселок и увидела листья, лежащие на жнивье. Ветер отнес их от деревьев и некоторые наколол на острые обломки стеблей. Побрела вдоль посадок и услышала за шумом ветра чьи-то шаги и тихое непонятное позвякивание. Я замерла, и кума-колчанка вышла мне навстречу. В руках у нее были палка и корзина.
— Надюшкя, кудя ты на ночь глядя? Погулять пошля? Проводи бабкю, я грибы брала, уморилася.
Я взяла у нее полупустую корзину.
— Ти ня горься.
— Я не горюсь.
Кума-колчанка оперлась на мое плечо, и от ее черной кофты пахну’ло сухими листьями.
— Рано в ентот годь сентябрить… Ня тебе бусики, авось вам девкям такия можня…
И кума-колчанка накинула мне на шею холодную голубую низку. Бусы были тяжелы, и приходилось делать усилие, чтобы не нагибать шею.
Бабушка пела:
Ты сестрица, мать родная,
Покачай мое дитя,
А я больная.
Как сумела ты гулять,
Так сумей-ка, Марусенька, и качать.
Что в садочке
На кленочке
Желта роза расцветала,
А наша Марусенька свою жизнь проклинала…
Этим годом бабушка повесила на кухне над плитой иконы и стала опускаться перед ними на колени, на пузырящийся линолеум, чего раньше никогда не делала.
Познакомиться поближе с книгой «Цыганкино кольцо, красная смальта» Надежды Горловой и приобрести её со скидкой 30% при регистрации можно на сайте магазина bmm.ru!