В мае 1953 года, через 2 месяца после смерти Сталина, из детской трудовой колонии № 7 в Вологодской области сбежали шестеро воспитанников.
Шестеро мальчишек от 13 до 15 лет, у которых не было ничего: ни еды, ни тёплой одежды, ни карты, ни компаса, только отчаяние. Безумная надежда на то, что где-то там, за бесконечной стеной тайги, есть другая жизнь. Жизнь без побоев, без голода, без колючей проволоки и надзирателей с овчарками.
Они бежали ночью через дыры в заборе и растворились в лесу словно призраки. Колония подняла тревогу только утром.
Почти две недели их искали. Прошли тайгу, спустили собак, опросили жителей дальних деревень. Две недели поисков — и никакого результата.
А потом нашли одного.
Четырнадцатилетний Мирон Щербак сидел на краю просеки в 30 км от колонии. Сидел неподвижно, обхватив колени руками, уставившись в пустоту. Когда поисковая группа подошла к нему, он даже не повернул головы.
Первое, что бросилось в глаза — его волосы. Когда он бежал из колонии, они были тёмные. Теперь же стали совершенно седыми, такими, какими бывают у стариков, но ему было всего 14 лет. Объяснить произошедшее он не смог.
Не потому, что не хотел — он просто физически не мог говорить. Мирон Щербак был нем с рождения, однако писал бегло и чётко.
Остальных пятерых так и не нашли. Ни тогда, ни позже, никогда. Тайга не вернула их — ни тел, ни костей, ни обрывков одежды.
Следствие длилось всего неделю. В официальном рапорте записали:
«Предположительно погибли в результате несчастного случая, тела не обнаружены».
Дело закрыли и отправили в архив.
Однако один важный документ так и не попал в это дело. 32 страницы рукописного текста — показания единственного выжившего, написанные его собственной рукой. Сотрудник, проводивший допрос, отказался приобщать их к делу. Позднее он признался, что просто испугался. Испугался того, что было написано на этих страницах.
Этот документ долго хранился отдельно под грифом: «Хранить вечно, не подлежит выдаче».
Несколько лет назад, при рассекречивании архивов, папку обнаружили. Её содержание объясняет, что действительно случилось с шестью мальчишками в Вологодской тайге весной 1953-го. Почему пятеро из них исчезли навсегда, и почему единственный выживший, Мирон Щербак, до конца жизни отказывался заходить в лес и просыпался каждую ночь от кошмарных криков?
Далее приведена полная реконструкция его показаний. Для удобства восприятия текст адаптирован:
Детская трудовая колония № 7 находилась глубоко в лесной чаще, примерно в 40 километрах от ближайшего населённого пункта. Попасть туда можно было лишь по единственной дороге, которую весной и осенью настолько развозило, что даже грузовые машины застревали в грязи.
Деревянные бараки, почерневшие от времени и влаги, стояли аккуратными рядами внутри двойного забора из колючей проволоки. Углы охраняли вышки с часовыми, периметр патрулировали свирепые овчарки, натренированные рваться на куски по первому приказу. Всего в колонии находилось около двухсот детей — дети врагов народа, беспризорники, подобранные на вокзалах и рынках, подростковые правонарушители, мелкие воришки, хулиганы, а также те, кому не повезло появиться на свет в неподходящее время и в неподходящем месте.
Мне было 14 лет, когда меня привезли сюда. Обвинение звучало лаконично: бродяжничество. Срок три года. Родители мои ушли из моей памяти, вырастила меня бабушка в небольшой деревушке под Череповцом. Умерла она, когда мне исполнилось двенадцать, оставив меня сиротой. Целый год я скитался, жил случайными заработками, находил приют, где удавалось, питался тем, что найдётся. Затем меня задержали, составили протокол, суд отправил меня сюда. Физиологически я был здоров, говорить не мог с детства. Врачи местной больницы утверждали, что никаких физических отклонений нет: язык есть, гортань целая, связки работают. Причина неясна, диагноз простой: молчуном родился. Моя бабушка не теряла надежды, водила меня к целителям, травницам, священникам, крестила в церкви, пытаясь вылечить недуг. Ничего не помогло, зато научила меня писать и читать, уверяя: грамотному человеку легче выжить.
Жизнь в колонии была невыносимо тяжёлой. Каждое утро начиналось ровно в шесть часов независимо от погодных условий. Температуры зимой опускались ниже тридцати градусов мороза, летом мучил гнус и комары. Завтрак состоял из порции жидкого супа-пюре, обеда практически не существовало, ужином служила опять-таки баланде и кусок чёрного хлеба, если повезёт. После этого вновь отправляли на работу до наступления полной темноты. Рабочие нормы превышали человеческие возможности взрослого мужчины, не говоря уже о детях-подростках. Нарушение режима каралось карцером, уменьшением рациона питания и избиениями.
Среди персонала встречались разные люди: одни относились равнодушно, другие проявляли жестокость, доходящую до садизма. Майор Грицев начальник колонии, любил лично присутствовать при наказаниях, громко выкрикивая приказы и наслаждаясь зрелищем страданий воспитанников. Его мы боялись сильнее любого лесного хищника.
Весной 1953 года пришло известие о смерти Иосифа Сталина. Новость дошла до нас с задержкой почти на неделю. Надзиратели нервничали, перешёптывались. Режим ненадолго смягчился. Однажды нас даже оставили в бараках без принудительного труда, включив радиоприёмник, транслирующий траурные марши и официальную речь. Некоторые ребята плакали, другие оставались спокойными, третьи украдкой радовались случившемуся событию. Среди подростков царила неопределённость: многие не осознавали масштаб произошедшего события, но старший парень нашего барака понимал значение момента лучше остальных.
Его звали Тимофей Кашин. Он находился в колонии уже второй год и пользовался уважением среди ребят и воспитателей. Высокий, сильный юноша, несмотря на возраст 15 лет, выглядел значительно взрослее. Отец Тимофея был репрессирован и расстрелян в 1937-м, мать погибла в лагере. Сам он оставался твёрдым духом, смелым взглядом и чувством собственного достоинства, именно поэтому ребята прислушивались к его мнению.
Вечером того дня, когда объявили новость о кончине вождя, Тимофей подозвал нас к себе в угол барака. Свет фонаря тускло падал на наши лица, делая взгляд Тимофея особенно выразительным. «Послушайте, — начал он уверенно, — Сталин умер... Это шанс. Москва сейчас погружена в хаос борьбы за власть, они про нас забудут. Контроль станет слабее, охрана разленится. Нам надо бежать отсюда!» Севка недоверчиво присвистнул: «Куда бежать-то? Кругом тайга!»
— Знаете что? — спокойно ответил Тимофей. — Я хорошо обдумал этот вопрос. Предлагаю идти на юг. Через четыре-пять дней выйдем к железной дороге. Садимся на поезд и уезжаем подальше отсюда. Самое главное — выйти из леса. Остальное придёт само собой.
Мы задумались. В душе каждого теплилась мысль: оставаться в колонии означало существовать в аду, а побег в неизвестность представлял смертельную опасность иного рода. Тимофей предоставил нам трое суток на размышления, подчеркнув: «Никто никого не заставляет. Хотите остаться — оставайтесь. Помните, скоро лето, вас переведут в новую колонию, расположенную ещё севернее. Представьте себе зиму, полярную ночь, когда полгода длится ночь...» Эти слова прозвучали убедительно, и спустя трое суток все шестеро приняли решение отправиться вместе.
Следующие две недели мы тайно готовились к побегу. Тимофей назначил каждому задание: Севка аккуратно воровал хлебные крошки и кусочки сахара, пряча добычу под матрацем; Капитон раздобыл моток верёвки и старый кухонный нож с деревянной ручкой; Анисим обменял личные вещи на пару коробков спичек; Ефим отслеживал смену нарядов охранников и график кормления собак; я исследовал состояние ограждения, выявляя слабые места.
Наше внимание привлекал северо-западный угол ограды, где проволока начала ржаветь и прогибаться. Вместе с Капитоном мы осторожно согнули опорный столб, расширив проход достаточно, чтобы протиснуться внутрь. Проверив проделанную работу, Тимофей удовлетворённо кивнул, похвалив мою наблюдательность: «Молодец, Мироша, твой глаз — настоящий алмаз!»
Дождались подходящей сухой ночи. Важно было дождаться подходящего состояния почвы, иначе мокрая земля сохранит следы наших шагов. Ночью 12 мая все условия совпали идеально. Перед началом операции настроение у всех было напряжённым, ведь впереди ждало неизведанное путешествие по страшной тайге.
Покидая территорию колонии, мы двигались тихо, скрытно пробираясь через окна, прижимаясь к земле всякий раз, когда слышали подозрительный звук. Моё сердце билось так сильно, что казалось, оно слышно всей округе. Наконец добрались до заветного угла, где собирались прорываться наружу. Столб скрипнул, проволока разошлась, образовав узкую щель. Все по очереди вылезли наружу, получив небольшие царапины и порвав одежду. Последним прошёл я.
Переползли через границу лагеря и замерли перед лицом мрачного и таинственного леса. Казалось, что деревья выстроились плотным строем, преграждая путь. Тимофей прошептал: «Теперь идём быстрее на юг».
Первые часы движения казались облегчением: свобода ощущалась физически, ощущение того, что впервые за долгое время мы сами выбираем свою судьбу. Вскоре силы начали покидать нас, усталость брала верх, ноги ныли, дыхание учащалось, но двигаться вперёд было необходимо. Шелест деревьев и прохладный ветер создавали иллюзию присутствия посторонних существ, постоянно вызывая чувство тревоги.
Утро встретило нас неожиданно ярким солнечным светом, пробивающимся сквозь густой зелёный покров тайги. Окружающая природа показалась совсем иной, менее враждебной, мирной и дружелюбной. Пока отдыхали возле небольшого ручейка, набрасываясь на сладкое лакомство в виде кусочков сахара, я почувствовал некоторую надежду. Возможно, бабушка права: лес обладает своими правилами и законами, если соблюдать их правильно, то удастся избежать беды.
Продолжая движение, мы заметили, насколько сложнее передвигаться днём. Лес становился непроходимым, приходилось выбирать маршруты, минуя густые кустарники и молодые ёлочки, царапающие лицо острыми иглами. Чувствовалось приближающееся утомление, сознание туманилось, шаги замедлялись. Несмотря на трудности, Тимофей продолжал вести группу решительно и смело, мотивируя нас идти вперёд. Однако постепенно возникала новая проблема: запасы пищи стремительно сокращались, вода оставалась единственным источником поддержки организма.
Наступил вечер, когда пища окончательно закончилась. Уставшие и голодные, ребята впали в уныние, и ситуация накалилась. Первым сдался маленький Севка, потерявший всякую веру в успех предприятия. Другие участники похода начали терять терпение и оптимизм. Лишь двое — Тимофей и я — сохранили способность мыслить ясно и рационально. Решение продолжить путь потребовало огромных усилий воли и мужества.
Выбрав удобное место для отдыха на окраине маленького поляны, окружённой стройными высокими соснами, мы решили устроить привал. Повсюду чувствовалась тишина, нарушаемая лишь редкими шелестами ветра и приглушёнными звуками природы. Присев у костра, мы попытались отдохнуть и восстановить силы. Тимофей обещал организовать ловушки для добычи пищи следующим днем, стараясь поднять моральный дух группы.
Ночь опустилась мгновенно, наступившая мгла поглотила пространство вокруг. Костёр слабо освещал небольшую зону земли, создавая ощущение уютного островка тепла и безопасности. Оставшиеся ребята улеглись вокруг пламени, положив головы на собранный в кучки мох и прикрывшись лапником хвойных деревьев. Наступила очередь первой смены наблюдения, которую принял Капитон. Остальные погрузились в глубокий сон, не зная, какая судьба ждёт их впереди.
Проснувшись глубокой ночью, я почувствовал страх от необычного звука, исходящего откуда-то издалека. Сначала решил, что слух обманывает меня, но вскоре уловил отчётливый женский голос, зовущий имя какого-то ребёнка. Вдруг Севка лежащий рядом со мной вскочил и сел настороженно посмотрел в темноту. Оказалось, что он слышал точно такой же голос, называющий его полное имя, которым его раньше называли лишь родители. Мать Севки скончалась три года назад, поэтому слышать её голос было крайне тревожащим обстоятельством.
Севка пошёл навстречу загадочному призыву, игнорируя мои попытки удержать его. Оказавшись на грани зоны освещения костра, он нерешительно остановился, услышав новый отклик голоса: «Севастьян, иди сюда!» Мальчик возвратился обратно, дрожа от страха и волнения. Он сказал что ему показалось. Севка пытался скрыть пережитое потрясение. Однако внутренний страх поселился в глазах мальчика, навсегда лишив его прежнего веселья и уверенности.
Так прошла первая ночь, наполненная мистическими происшествиями и переживаниями. На следующий день мы продолжили путь, сохраняя молчание относительно происшедших событий предыдущей ночи. Погода ухудшилась, начался слабый холодный дождь, придававший окружающей местности атмосферу подавленности и одиночества. Усталые и промокшие, мы продолжали идти вперед, надеясь найти выход из ситуации, в которой оказались.
К середине дня Ефим заныл, что мы заблудились, что ходим кругами. Тимофей огрызнулся: «Не заблудились. Иду по солнцу». — «По какому солнцу?» — указал Ефим на небо. Оно было плотно затянуто облаками. Я оглянулся. Было такое впечатление, что местность вокруг знакомая. Вон то поваленное дерево, вон та куча камней… Мы их уже проходили. Утром я написал на земле палкой: «Здесь были». Тимофей прочитал, побледнел. «Не может быть. Я же шёл чётко на юг». Но лес возвращал нас обратно, крутил по кругу. Позже я понял: он сам кружил нас, не давал уйти, держал для себя.
Мы просидели на той самой поляне, где ночевали, целый день, пытаясь понять, что делать. Тимофей ерзал, ругал себя, чертил что-то на земле палочкой, пытаясь разобраться, что пошло не так.
Через некоторое время Ефим предложил пойти напролом в одну сторону, пока лес не закончится. Тимофей согласился: «Давай попробуем».
Второй день выдался пасмурным, небо затянуло серыми тучами, моросил мелкий дождь. Лес стал мрачнее, ветви деревьев нависали низко, почти не пропускали свет. Идти было трудно. Земля раскисла, ноги скользили.
К концу второго дня вышли к новому месту, ранее незнакомому. Значит, двигаемся верно? Или так нам кажется…
Вторую ночь провели у огромного каменного валуна, покрытого мхом. Камень возвышался метров на десять, происхождение его оставалось непонятным. Рядом росли обычные деревья, никаких признаков горных пород поблизости не наблюдалось. Развели костёр, посидели, греясь у огня. Желудки урчали, еды не было. Тимофей пообещал завтра заняться рыбалкой в ближайшем ручье.
Когда стемнело, голоса вернулись. Их стало больше, и они звучали гораздо ближе. Три женских голоса, детский звонкий голос, мужской бас — каждое имя было знакомым: «Тимофей, сынок»; «Анисим, Ефи́мка, дружочек».
Голос Тимофеева папы зазвучал громче прочих. Мой товарищ вскочил, устремляясь в направлении звука, однако я вовремя успел схватить его за руку. Мы втроём старались не реагировать, крепко сжимая друг друга, боясь посмотреть в сторону теней.
Особенно настойчиво звучал голос Тимофеевых родителей: «Сынок, иди сюда, мы тебя любим, хотим видеть тебя снова». Парень стоял недвижимым, лицо бледное, рука покрытая мурашками. Минуты растянулись бесконечно, пока наконец Тимофей не рухнул наземь, плача от напряжения и бессилия.
Третий день прошёл одинаково тягостно. Волосы Тимофея посеребрила неожиданная седина, лицо приобрело нездоровую бледность. Мальчики начали испытывать признаки истощения и потери ориентации. Чувствовали, что разум мутнеет, и тело теряет связь с действительностью.
Тимофей первым сорвался. В следующую ночь, выбрав удобный момент, он вышел из лагеря, преследуя звуки родительского голоса. Мы долго искали его, но тщетно. Исчез бесследно, как будто тайга проглотила его. Не было ни следов, ни звуков, ни ответа на крики. Просто пропал. До рассвета мы прочёсывали лес вокруг лагеря. Бесполезно. Тимофея не было нигде. Ни следов на земле, ни сломанных веток, ничего. Будто он не ушёл ногами, а растворился в воздухе. Ефим начал рыдать в голос, повторял: «Мы все сдохнем тут.» «Все сдохнем», — добавил я. Капитон ударил меня за трусость. «Заткнись, ныть будем потом. Сейчас думать надо». Но думать не получалось. Мы сидели у потухшего костра, переглядывались.
Нас осталось пятеро без Тимофея, который знал дорогу, без еды, без надежды. Севка сказал тихо: «Это не звери. Звери так не поступают». Капитон сердито взглянул на него. «А кто тогда?»
Севка задумался, потом сказал: «Помнишь голоса? Его звали. Отец его звал, а отца его расстреляли в тридцать седьмом». Повисло молчание. Никто не хотел произносить вслух то, о чём все думали. Это не волки, не медведь, не люди, что-то другое, что-то, чему нет названия. Я достал огрызок карандаша и написал на листе тетради, который Анисим носил с собой: «Бабка говорила: “Не отзывайся, когда из леса зовут. Это не люди”». Ребята прочитали, посмотрели друг на друга.
Капитон кашлянул. «Сказала бабка», — пробормотал он, но голос дрогнул. Решили идти дальше, стоять на месте — смерть. Может, выйдем куда-нибудь к людям, к дороге? Капитон взял на себя роль лидера. Самый старший, самый сильный. Теперь пошли на восток. Решили изменить направление, шли молча, прислушиваясь к каждому звуку.
Лес вокруг был тот же: сосны, берёзы, мох под ногами, но что-то изменилось. Стал враждебным. Прежде казался обычной тайгой. Диким, равнодушным. Теперь возникло ощущение, что он наблюдает, следит, ждёт. Несколько раз мне казалось, что я вижу какое-то движение краем глаза. Тень между деревьями. Озирался, смотрел внимательнее — ничего. Только деревья стоят неподвижно.
К вечеру вышли к болоту. Большому, топкому, с окнами чёрной воды. Нельзя пройти мимо. Расширяется в обе стороны, насколько хватает глаз. Капитон выругался: «Вот и конец». Ладно, останемся здесь. Утром попробуем обойти. Поставили лагерь на краю болота, на сравнительно сухом участке. Костёр развели большим, ярко горящим, сидели вокруг него, вздрагивая от каждого шороха. Ждали ночи, ждали голосов.
Голос начался ещё до полуночи. На этот раз они были ближе, громче, звали каждого по имени, кроме меня. Мы сидели, закрыв уши ладонями, но это не помогало. Голоса не приходили снаружи, они звучали прямо в головах. «Севастьян, иди ко мне, сыночек», — позвала мать Севки. Он раскачивался взад-вперёд, стискивая зубы, шептал: «Нет, не пойду, не пойду, не пойду». Вдруг замолк, открыл глаза, улыбнулся какой-то блаженной улыбкой. «Это мама, — заявил он. — Она не умерла. Она меня ждёт. Пойду к ней».
Поднялся и направился к болоту. Капитон бросился за ним, схватил, повалил на землю. Севка боролся, как сумасшедший, кричал: «Пустите! Она ждёт, мама ждёт». Вчетвером едва смогли удержать его. Он извивался, визжал, а потом вдруг обмяк, заплакал. «Почему вы не отпустили? Она там. Она меня ждала». Мы просидели с ним до рассвета, держа за руки. Он дрожал, плакал, временами засыпал ненадолго. А под утро, когда все задремали, исчез. Никто не услышал. Просто проснулись, а его нет. Только следы ведут к болоту и обрываются у самой воды. Мы звали его, бросали палки в трясину, пытались найти. Ничего.
Болото забрало его. Нас осталось четверо. Я, Капитон, Анисим и Ефим. Двое пропали за две ночи. Мы уже не думали о побеге, о свободе, о железной дороге. Думали только о том, как дожить до завтрашнего утра. Решили возвращаться в колонию. Карцер, побои, что угодно лучше этого, но лес не выпускал. Шли весь день и снова оказались у того же болота. Капитон кричал, бил кулаком по деревьям.
Ефим скулил без остановки, тихо, монотонно, как раненый зверёк. Анисим молился, читал что-то из молитвенника. Губы дрожали. Я смотрел вглубь леса и впервые увидел его. Между деревьями, метрах в двадцати, стоял мужчина. Обыкновенный мужик: тулуп, шапка, борода, улыбался приветливо, манил рукой, приглашая подойти. Остальные не видели, стояли спиной. Я не отводил от него глаз и чувствовал неладное.
Что-то было не так. Улыбка слишком широкая, глаза слишком тёмные, и он не дышал, стоял неподвижно, как статуя. Я моргнул, и его не стало. Просто исчез. На том месте остались только деревья, мох, тени.
Ночёвали там же, у болота. Деваться некуда. Костёр развели огромный, подбрасывали дрова, не жалея. Спички ещё были, но мы их берегли. Неизвестно, сколько ещё придётся провести в этом аду. Решили дежурить по двое, так безопаснее. Первым я и Капитон, потом Анисим и Ефим. Сидели у огня, всматривались в темноту. Капитон шептал: «Что это за хрень такая? Кто он? Откуда?» Я пожал плечами. Знал одно слово, которое бабка говорила, когда рассказывала про лесную нечисть, но писать его боялся. Будто от этого оно станет реальнее.
Около часа ночи Капитон толкнул меня в бок. Глянь-ка, на другой стороне костра стоял Анисим. Стоял в полный рост, устремившись взглядом в лес. Глаза пустые, мёртвые. Тот же взгляд, что был у Тимофея перед уходом. «Анисим, — окликнул Капитон. — Ты чего?»
Анисим равнодушно улыбнулся, мечтательно и пошёл. Капитон вскочил, бросился за ним. Я следом. Догнали на краю поляны, схватили за руки. Анисим не сопротивлялся, просто сказал спокойно: «Не ходи за мной. Он не любит, когда мешают. Он только меня позвал. Меня одного».
Мы отшатнулись от этих слов. На секунду ослабили хватку, и он вырвался. Ушёл в темноту. Мы слышали его шаги. Всё тише, потом ничего. А потом смех. Тихий, довольный смех, откуда-то из глубины леса, хриплый, булькающий, будто кто-то давится от удовольствия.
Потом и смех стих: «Нас осталось трое. Я, Капитон, Ефим. Три дня в лесу, и тропы уже нет». Ефим после той ночи перестал скулить, стал тихий, отрешенный, сидел, раскачивался, бормотал что-то под нос, иногда улыбался невпопад, на вопросы не отвечал. Капитон тоже сдавал. Злость ушла, осталась только усталость и страх.
Мы почти не разговаривали, сил не было. Да и о чём говорить. Шли куда-то, сами не зная куда. Лес вокруг был одинаковый. Деревья, мох, камни. Никаких ориентиров, никаких примет. Еды не было уже три дня. Пили воду из луж, жевали молодую хвою, голодно, противно, но хоть что-то. К вечеру нашли какую-то нору под выворотнем, забились туда. Костёр разводить не стали, спички берегли, дрова сырые, просто лежали в темноте, прижавшись друг к другу.
Я прислонился к щели между корнями и увидел его снова. Стоял близко, метрах в пяти. Тот же мужик, тулуп, шапка, борода. Только теперь я разглядел больше. Улыбка его была неправильная. Слишком много зубов. И глаза, глаза нечеловеческие, жёлтые, светящиеся в темноте, как у зверя. Он не отводил от меня взгляда, ухмылялся, знал, что я его вижу.
Потом приложил палец к губам, тихо, мол, и растворился в темноте. На четвёртый день мы потеряли Ефима. Он не убежал, как остальные. Он просто встал посреди ночи и пошёл. Спокойно, не оглядываясь. Капитон пытался его остановить, но Ефим обернулся и сказал голосом, от которого у меня кровь застыла: «Не ходи за мной. Он не любит, когда мешают. Мне там будет лучше. Там не страшно. Там мама»
Пятый день. Нас двое, я и Капитон, идти не могли, ноги не держали, сидели под деревом, ждали. Чего ждали? Не знаю, смерти, наверное. Капитон молчал весь день, уставился в одну точку, не шевелился. Ближе к вечеру как стемняло заговорил: «Мирон, ты его видел? Этого мужика.» Я кивнул. «И я видел сегодня утром, стоял рядом, улыбался, звал меня, говорил, что в деревне теплая изба, хлеб свежий, молоко парное. Мать ждет, говорит.»
Замолчал, сглотнул. «Я почти пошел, уже встал, а потом посмотрел на его ноги и увидел...» Я вопросительно поднял брови. «Копыта, — шепотом сказал Капитон. — Под тулупом копыта козлиные и хвост, и рожа, уродливая, чёрная, горящие глаза. Звериная!» Чёрт, настоящий черт, как в бабкиных сказках. Он не сводил с меня глаз и ухмылялся. Знал, что я его вижу, что я не могу крикнуть. Не могу предупредить. Мой рот открывался, но звука не было. И вдруг Капитон уставился в темноту глаза его стали стеклянными, отрешенными.
И тут я сделал единственное, что мог. Вцепился в Капитона зубами, в руку, сильно, до крови. Он взвыл от боли, отшатнулся, и в его глазах что-то мелькнуло. Искра сознания. Он моргнул, огляделся, увидел. «Господи, — прошептал он. — Что это?» Но было поздно. Черт бросился на него быстро. Невозможно быстро. Размазанная тень в темноте. Капитон успел только вскрикнуть, а потом его не стало. Не было тела, не было крови, не было ничего. Просто раз — и пустота. Только эхо его крика, затихающее между деревьями, и смех, тот же хриплый, булькающий смех.
Я стоял один посреди тьмы, ноги не держали, я упал на колени. Чёрт стоял передо мной близко, в двух шагах. Разглядывала меня своими жёлтыми глазами, прищурившись. Потом он превратился в мою бабушку, только рот остался с его зубами, и заговорил, но не голосом чужой матери, а моим собственным. Моим голосом, которого у меня никогда не было. «Мирон, — сказала моя собственная речь из её пасти. — Почему ты не отвечаешь? Почему не зовёшь? Я же тебя искала. Иди ко мне.»
Я сидел на земле, дрожа, смотрел на неё и молчал, потому что сказать ничего не мог. Рот открывался, но звука не было. Как всегда, как всю жизнь. Моя неспособность стала моим спасением. Остальные верили, хотя верить, что мать жива, что отец ждёт, что дома тепло и хлеб. Они так отчаянно хотели, чтобы это было правдой, что поверили и пошли. А я не верил. Ничему не верил с тех пор, как бабка умерла. Мир научил меня, что надеяться не на что. И эта горькая наука спасла мне жизнь.
Она злорадствовала, рычала, несколько раз бросалась на меня, но будто натыкалась на стену, не могла коснуться. К рассвету она исчезла, растворилась в первых лучах солнца, а я остался сидеть на земле, седой, трясущийся, живой. Меня нашли через неделю. Охотник из дальней деревни, который каждую весну обходил этот край леса, проверяя ловушки. Позже узнал, он всегда сторонился этих мест, говорил, что дальше соваться нельзя. Худое место — называл он. Видно, знал что-то. Увидел меня на краю просеки. Сижу, обхватив колени, уставившись в пустоту. Он потом рассказывал, что сначала принял меня за старика из-за седых волос. Отнёс в деревню, отпоил, откормил.
Потом приехала милиция, повезли обратно. В колонию я не вернулся, меня отправили в психиатрическую больницу. Восемь лет я провёл там. Писал свою историю снова и снова. Сначала следователям, потом врачам, потом санитарам. Никто не верил. Говорили — травма, галлюцинации, детские фантазии. Дело закрыли. Психологи списали потерю товарищей как погибших в лесу, от голода и холода. Тела не нашли, значит, звери съели. Но какие звери не оставляют костей? Какие звери съедают одежду, обувь, всё до последней нитки? Я знаю, куда они делись. Он их забрал себе.
Я знаю правду. Я видел его, того, кто живет в тайге, кто зовёт голосами родных, кто забирает тех, кто откликнулся. Чёрт, леший, нечистый, как его не назови. Он там до сих пор ждёт. И если когда-нибудь вы окажетесь в глухом лесу и услышите, как вас зовут голоса матери или отца, друга или брата, не откликайтесь, не идите, не верьте, потому что это не они.
Эта история о шести мальчишках, которые сбежали из ада и попали в ад похуже.
Друзья, присоединяйтесь к нашему каналу, чтобы первыми узнавать о новых увлекательных историях и захватывающих фантастических приключениях!
С искренним почтением, ваш Dichellof.