Иногда я думаю, что самое страшное на войне — это не грохот. Грохот оглушает, он заполняет собой все, он даже дает какую-то грубую защиту, потому что в его громе не слышно собственных мыслей. Нет, самое страшное — это тишина, которая наступает в телефонной трубке. Не та мирная, деревенская тишина, а густая, тяжелая, мертвая. Провал в ничто. Именно в эту тишину вслушивалась каждый день, каждый час девушка по имени Анна. Аня Юрьева. Связистка 83-й бригады морской пехоты.
Она попала в бригаду в 1942-м, почти случайно, или, может, так была проложена ее судьба. Не в медсанбат, не в полевую кухню — именно на линию связи. Ей выдали катушку с кабелем, тяжелый, в брезентовой оплетке, набор зажимов, нож и телефонный аппарат. «Твоя задача — чтобы этот черный ящик говорил, — сказал ей пожилой связист дядя Коля, которого все звали Сова. — Если он молчит, мы все немые и глухие. Понимаешь? Глухие».
Аня понимала. Она быстро научилась различать сотни оттенков шума в линии. Вот легкий треск — это где-то далеко рвется мина, передалась вибрация по земле. Вот резкий щелчок — близкий разрыв. А вот это... это самое страшное. Резкий, чистый звук — звяк — и потом пустота. Это значит, что осколок перебил провод где-то совсем рядом с ней. И тогда надо было взять свой нож, катушку и ползти. Ползти на этот самый страшный звук.
Осень 1943-го. Таманский полуостров. Место, которое немцы превратили в настоящую крепость, назвав ее «Голубой линией». Они рыли тут полгода. Не просто окопы — целые подземные города, доты с метровыми бетонными стенами, минные поля шириной в километры. Говорили, что здесь на каждом квадратном метре можно было погибнуть десятью разными способами. И через эту смертельную географию бригаде морской пехоты, «черным бушлатам», как их звали немцы со страхом, нужно было прорываться.
Бой — это не сплошной гул, как в кино. Это волны. Накатит волна ярости: грохот артподготовки, крики «ура!», сплошной треск. Потом она откатывает, и наступает короткая, обманчивая пауза. Стонет раненый, кто-то кричит: «Санитара!», слышен отдаленный, уже почти бытовой стук пулемета. И в этой паузе Аня, прижавшись спиной к развороченному трактором дереву или к стенке воронки, наматывала на ладонь новый провод. Ее лицо, вымазанное сажей и землей, было серьезным и сосредоточенным. Руки действовали автоматически: найти концы, зачистить ножом, скрутить жилы, изолировать. Ее пальцы, тонкие и ловкие, делали это быстрее, чем иной боец разбирал и собирал свой автомат.
Однажды, это было под Новороссийском, связь с одним из стрелковых взводов пропала в самый критический момент. Взвод залег под шквальным огнем, командиру батальона нужно было срочно перенацелить минометы. «Юрьева, на линию!» — рявкнул старший связист. Она поползла по едва заметной канавке, разматывая катушку. Провод, проложенный утром, уходил в сторону небольшой балки. Именно там сейчас свистели пули. Аня доползла до места, где провод исчезал в кустах. И увидела обрыв. Не один — провод был перебит в нескольких местах, будто его специально изрешетили. Чинить было некогда. Она приняла решение мгновенно. Пристегнула к своему аппарату новую катушку и поползла дальше, напрямую, через открытое поле, к тому месту, где, как она знала, должен был быть командный пункт взвода. Это были тридцать метров чистой земли, без единого укрытия. Она ползла, чувствуя, как воздух над головой горячий и плотный от выстрелов. Ее катушка цеплялась за коряги, бушлат на локтях и коленях быстро стерся в клочья. Доползла. В небольшой яме сидел лейтенант, совсем мальчишка, с перекошенным от напряжения лицом. Увидев ее, он не удивился. Протянул руку к аппарату. «Батальон, я «Сокол»! Координаты: квадрат семь, два дерева, один камень... Огонь!»
Только когда он отдал приказ и откинулся на стенку ямы, он посмотрел на Аню и хрипло спросил: «Живая?» Она кивнула, не в силах говорить. «Спасибо», — сказал он, и это было не просто слово. Это была констатация факта: она только что спасла его и его людей. В этот момент ее роль, роль «девчонки с проводами», обрела для нее окончательный, железный смысл. Она была не вспомогательной единицей. Она была кровеносным сосудом. Она несла приказ, а приказ на войне — это жизнь.
Дни сливались в один долгий, изматывающий бой. Бригада, ломая яростное сопротивление, продвигалась вперед, освобождая станицу за станицей. И везде, на каждой новой точке, Аня и ее товарищи первыми прокладывали эти черные нити жизни. Работали ночью, под холодным осенним дождем, когда пальцы коченели и не слушались. Работали под бомбежкой, когда земля ходила ходуном и казалось, что все провода порваны раз и навсегда. Старший связист, Сова, часто говорил, хмуря свои густые седые брови: «Связь, детка, это как нерв. Порвался — тело не слушается. А мы — нейрохирурги, в полевых условиях».
В один из таких бесконечных дней произошел случай, о котором Аня вспоминала потом с особым чувством. После боя за одну из высоток нужно было связать два удаленных командных пункта. Местность была сложная, каменистая, и стандартного кабеля не хватило. Пришлось использовать трофейный, немецкий, с другой изоляцией. Аня и еще один связист, Петро, тянули линию. Петро был молчаливым украинцем с золотыми руками. Когда они закончили и проверили связь, в трубке был не просто чистый голос. Была какая-то странная, глубокая тишина, будто они подключились не к другому КП, а к самой земле. «Баян, баян, я Лира, как слышишь?» — сказала Аня в трубку. И вдруг в ответ услышала не «слышу отлично», а тихий, усталый голос командира артдивизиона: «Лира, я Баян. Слышу вас так, будто вы в соседней комнате. Спасибо. У нас тут... тяжело». И он отдал координаты для огня. Позже Петро, осматривая линию, нашел причину этой удивительной чистоты. Немецкий кабель случайно лег вдоль старой, давно засыпанной мелиоративной канавы, заполненной влажным торфом, который оказался идеальным изолятором от всех помех. «Война войной, а физику не обманешь», — только и сказал Петро, разводя руками. Этот эпизод стал среди связистов маленькой легендой: о том, как немецкий провод и русская земля вместе помогли сделать дело.
Но были и другие моменты, не технические, а человеческие. Как-то раз, дежуря на коммутаторе в тылу, Аня услышала в наушниках чужой разговор. Два командира рот, чьи линии случайно пересеклись на поврежденном столбе, говорили не о бое, а о доме. Один вспоминал, как его сын впервые пошел, другой — запах яблок в саду в сентябре. Они говорили тихо, устало, и не знали, что их слышат. Аня не стала их прерывать. Она сидела, прижав ладони к наушникам, и слушала. Это был разговор не о смерти, а о жизни. О той самой жизни, ради которой они все здесь, на этой проклятой таманской земле. Она плакала, сидя за своим аппаратом, тихо, чтобы никто не увидел. Это были не слезы слабости. Это было понимание. Она защищала не просто «рубежи». Она защищала эти хрупкие, тихие разговоры о яблоках и первых шагах.
9 октября 1943 года бои за Тамань закончились. «Голубая линия» была прорвана, последний немецкий солдат бежал через Керченский пролив. Наступила оглушительная, непривычная тишина. На митинге по случаю победы Ане вручили медаль «За отвагу». Командир, большой, грузный майор, пожал ей руку и сказал: «Спасибо за связь, сержант. Мы бы без вас тут... запутались». Она смущенно кивнула. Медаль была холодной и тяжелой. Но самая главная награда была внутри. Это было знание, что она выдержала. Что она, хрупкая девушка из Батайска, прошла через ад и не сломалась. Что ее тихая, незаметная работа спасла чьи-то жизни. Может, десятки, может, сотни. Она никогда не узнает точно.
После войны судьба разбросала однополчан. Кто-то погиб в боях за Крым, кто-то дошел до Берлина. Анна Ивановна Юрьева вернулась к мирной жизни, жила в небольшом городке Злынка на Брянщине. Но я уверен, что война не отпускала ее. Не кошмарами, нет. Привычками. Наверное, она всегда, даже в полной тишине, вслушивалась в пространство, выискивая посторонние шумы. Наверное, ее пальцы по старой памяти что-то скручивали и поправляли. А телефонный звонок... Наверное, телефонный звонок всегда заставлял ее вздрогнуть и принять перед аппаратом особую, сосредоточенную позу. Потому что для нее телефон никогда не был просто бытовой вещью. Это был инструмент, который соединял миры: мир жизни и мир смерти, мир приказа и мир исполнения. И в ее руках он всегда работал на жизнь.
Вот и все, что я могу рассказать об Ане Юрьевой. Ее нет в учебниках, ее имя не выбито на крупных монументах. О ней знает только сайт «Бессмертного полка», да и то — скупую строчку: сержант, связистка. Но разве от этого ее вклад меньше? Мы привыкли измерять войну громкими подвигами, атаками, тоннами взорванного металла. Но война держалась и на тихих подвигах. На умении встать и поползти на зловещий звяк оборвавшегося провода. На способности в кромешном аду сохранять хладнокровие и соединять два медных конца, чтобы снова зазвучал человеческий голос. Голос, который командует, просит, докладывает. Голос, который, в конечном счете, и побеждает мертвую тишину войны. Аня Юрьева была проводником этого голоса. И пока мы помним о таких, как она, пока мы понимаем, что победа — это сложная мозаика из миллионов таких вот маленьких, точных, жизненно важных действий, память о той войне остается не парадной и глянцевой, а настоящей, живой и человеческой. Как тихий, четкий голос в телефонной трубке, доносящийся сквозь годы и статику времени.