Татьяна всегда считала, что ее жизнь — это черно-белое кино, которое крутят в пустом зале. В пятьдесят шесть лет ждать спецэффектов уже глупо, а надеяться на счастливый финал — наивно. После развода прошло пять лет, сын вырос и уехал в Новосибирск, а работа администратором в районном салоне красоты «Афродита» приносила стабильную копейку и постоянное чувство собственной неполноценности.
Каждый день она видела, как женщины пытаются обмануть время: ботокс, филлеры, нити. Татьяна на это только вздыхала. Свою зарплату она тратила на коммуналку, кота Маркиза и редкие походы в театр с подругой Люсей.
В тот ноябрьский вторник у Татьяны был выходной. Погода стояла типично петербургская: небо давило свинцовой тяжестью, морось висела в воздухе, как мокрая паутина. Татьяна сидела на скамейке в Таврическом саду и ела мороженое. Стаканчик за сто рублей. Глупость, конечно, в такой холод, но ей вдруг захотелось этого детского вкуса, чтобы хоть как-то подсластить горечь от утреннего звонка бывшего мужа. Тот снова просил денег в долг, называя её «Танюхой».
Она задумалась, неудачно куснула вафлю, и жирный кусок пломбира шлепнулся прямо на ее серое драповое пальто.
— Ну вот, — вслух сказала Татьяна. — Растяпа. Пятно теперь будет.
Она начала судорожно искать в сумке салфетки, размазывая мороженое по шершавой ткани, как вдруг перед ее глазами появился белоснежный, идеально отглаженный мужской платок.
— Позвольте, я помогу. Салфетками вы только вотрете глубже.
Татьяна подняла голову. Перед ней стоял мужчина. Из тех, кого обычно видишь в рекламе дорогих часов или автомобилей, но никак не в мокром сквере во вторник днем. Высокий, седовласый, в кашемировом пальто песочного цвета и с зонтом-тростью. Ему было за шестьдесят, но это был тот возраст, который придает мужчине благородную патину, а не ветхость.
— Спасибо, не стоит, я сама… — смутилась Татьяна, чувствуя себя школьницей-неряхой.
— Стоит, — мягко, но настойчиво возразил незнакомец.
Он присел рядом, не боясь испачкать дорогие брюки о мокрую скамейку, и аккуратно, ловким движением снял остатки мороженого платком.
Татьяна замерла. От него пахло чем-то сложным: табаком, дождем и дорогим парфюмом с нотками сандала.
— Игорь, — представился он, глядя ей прямо в глаза.
— Татьяна.
— Татьяна… — он произнес это имя так, словно пробовал его на вкус. Медленно, с какой-то странной интонацией. — Вам очень идет это имя. Ларинская грусть вам к лицу.
Татьяна нервно поправила выбившуюся прядь волос. Она знала, как выглядит: уставшая женщина без макияжа, в пальто, купленном на распродаже три года назад. Что такому мужчине нужно от нее?
— Вы меня с кем-то перепутали? — спросила она, пытаясь встать.
— Нет, — он слегка коснулся ее локтя, удерживая. — Я ни с кем вас не перепутал. Вы позволите угостить вас горячим кофе? В качестве компенсации за испорченное пальто и настроение.
Здравый смысл и голос подруги Люси в голове кричали: «Беги, это же маньяк! Или мошенник!». Но Татьяна посмотрела в его глаза — серые, внимательные, немного печальные — и почему-то кивнула...
Следующий месяц прошел как в тумане. В сладком, дурманящем тумане.
Игорь оказался архитектором, вдовцом, человеком старой закалки. Он ухаживал так, как сейчас уже не принято: открывал перед ней двери, подавал руку, дарил цветы не по праздникам, а просто так.
Люся, слушая рассказы Татьяны, крутила пальцем у виска:
— Танька, так не бывает. Он или альфонс, квартиру твою хочет отжать, или у него с головой беда. Где ты, а где он? Ты на свои сапоги посмотри, а он на «Мерседесе» ездит.
Татьяна и сама это понимала. Она ждала подвоха. Ждала, когда он попросит денег, паспорт или предложит сетевой маркетинг. Но Игорь ничего не просил. Он только давал.
Водил ее в Мариинку, в рестораны, где в меню не было цен. Он слушал ее рассказы про работу, про сына, про кота Маркиза.
Но было в его внимании что-то… чрезмерное.
Иногда, сидя в кафе, Татьяна ловила на себе его взгляд. Игорь смотрел не на нее, а словно сквозь нее. Он изучал ее лицо, как чертеж.
— Поверни голову чуть левее, — просил он вдруг посреди разговора.
— Зачем?
— Свет так красиво падает. У тебя удивительный профиль, Таня. Античный. Только ты сутулишься. Выпрями спину. Вот так.
Он часто поправлял ее. Мягко, с улыбкой, но настойчиво.
— Не носи этот шарф, Таня. Красный цвет убивает твою бледность. Тебе нужны холодные тона. Синий, серебристый.
— Но я люблю красный, — робко возражала она.
— Ты просто не знаешь свою истинную красоту, — отвечал он, накрывая ее руку своей теплой ладонью. — Доверься мне. Я художник, я вижу. Я сделаю из тебя шедевр.
И Татьяна доверялась. Ведь никто и никогда не называл ее шедевром. Муж звал «Танькой», сын — «ма», на работе — «Петровной». А для Игоря она была глиной, из которой он, казалось, лепил богиню.
Через три недели он сделал предложение. Не руки и сердца пока, но предложение переехать.
— Я устал провожать тебя в эту панельную коробку, — сказал он, поморщившись при виде ее подъезда с исписанными стенами. — У меня дом за городом. Сосны, тишина, камин. Живи у меня. Уволься с этой своей каторги. Я хочу заботиться о тебе.
— Игорь, это так быстро… — прошептала Татьяна. Сердце колотилось. Страшно было бросать привычную, хоть и серую, норку.
— Жизнь коротка, Таня. Мы с тобой уже не дети, чтобы играть в прятки. Я ждал тебя очень долго.
Эта фраза — «Я ждал тебя» — перевесила всё. Татьяна собрала вещи, отдала кота Маркиза Люсе, которая упросила не таскать кота («Временно, Танька, пока ты там в сказке не наиграешься!») и села в серебристый автомобиль Игоря.
Дом Игоря был похож на замок Снежной королевы. Два этажа, огромные окна в пол, много стекла и металла. Вокруг — старые корабельные сосны. Красиво, дорого и… холодно.
В доме была идеальная чистота. Ни пылинки, ни лишней вещи. Казалось, здесь никто не живет.
— Твоя комната здесь, рядом с моей, — сказал Игорь, проводя ей экскурсию. — Я уважаю личное пространство.
Татьяна выдохнула с облегчением. Ей нужно было привыкнуть.
Первый звоночек прозвенел через неделю.
Игорь объявил, что они едут на шопинг.
— Твои вещи… — он брезгливо двумя пальцами приподнял ее любимый уютный свитер с оленями. — Они милые, но они для другой женщины. Для тетки из метро. А ты — королева. Мы купим тебе достойную оправу.
В дорогом бутике Татьяна чувствовала себя не в своей тарелке. Продавщицы, похожие на моделей, смотрели на нее свысока.
Игорь сам ходил между вешалок. Он не спрашивал, что ей нравится. Он просто брал вещи и нес в примерочную.
Платье из темно-синего бархата. Тяжелое, длинное, закрытое.
Шелковая блузка с высоким воротником-стойкой. Старомодная, как из фильмов 80-х.
Юбка-карандаш, в которой трудно шагать широко.
— Игорь, это… это очень дорого и как-то… слишком торжественно, — Татьяна крутилась перед зеркалом в бархатном платье. Оно сидело идеально, но прибавляло ей лет пять. Она выглядела в нем строгой, холодной дамой. Не собой.
— Изумительно, — выдохнул Игорь. Он стоял за ее спиной и смотрел в зеркало. Его глаза горели странным, фанатичным огнем.
Он подошел и положил руки ей на плечи.
— Ты прекрасна, Таня. Просто идеально. Только волосы…
Он поднял ее светлые, мелированные волосы, небрежно собранные в хвост.
— Этот цвет… Дешевый блонд. Он все портит.
— Я всю жизнь крашусь в блондинку, — растерялась Татьяна.
— Завтра мы поедем к новому мастеру. Покрасим в глубокий каштан. И сделаем укладку волной.
— Но мне не идет темный! Я буду выглядеть как старуха! — взмолилась она. Внутри поднималось глухое раздражение. Ей не нравилось быть куклой.
Игорь вдруг перестал улыбаться. Его лицо окаменело. Руки на ее плечах сжались чуть сильнее, чем нужно.
— Татьяна, — голос стал ледяным. — Я даю тебе жизнь, о которой мечтают тысячи женщин. Я прошу лишь об одной мелочи. Неужели тебе трудно сделать мне приятное? Я хочу видеть рядом с собой элегантную женщину, а не продавщицу из ларька.
Слова хлестнули как пощечина. Татьяна сжалась. Страх потерять этот дом, этого мужчину, эту иллюзию нужности оказался сильнее гордости.
— Хорошо, Игорь. Прости. Как скажешь.
Он тут же оттаял. Снова стал нежным, галантным. Поцеловал ей руку.
— Вот и умница. Ты не пожалеешь.
На следующий день из салона красоты на Татьяну смотрела незнакомка. Темные волосы, уложенные жесткой волной, делали черты лица резче, аристократичнее и… злее. Это была красивая женщина, но это была не Татьяна.
Вечером Игорь долго смотрел на нее, сидя у камина. Он не прикасался к ней, просто созерцал, как картину.
— Теперь почти идеально, — прошептал он. — Почти вернулась.
— Куда что вернулось? — тихо спросила Татьяна, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Игорь вздрогнул, словно очнувшись.
— Красота, Таня. В этот дом вернулась красота.
Но Татьяна уже тогда поняла: в этом огромном пустом доме она не одна. Есть кто-то еще. Третий. Незримый. И этот третий диктует, какой длины должна быть ее юбка и какого цвета волосы...
Игорь уехал в командировку в Москву на два дня. «Архитектурный форум, дорогая. Скучно, но необходимо. Ты тут не скучай. Отдохни, погуляй по саду».
Он поцеловал её в щеку — сухо, как целуют родственницу, — и сел в такси. Серебристый «Мерседес» прошуршал шинами по гравию и скрылся за поворотом.
Татьяна осталась одна в огромном, гулком доме. Первые пару часов она наслаждалась свободой. Сняла ненавистное бархатное платье, в котором Игорь просил её ходить даже дома к ужину, надела свои старые джинсы и растянутую футболку, которые тайком привезла с собой. Собрала волосы в небрежный пучок. Сварила себе кофе в турке (Игорь признавал только кофемашину) и с ногами забралась на диван в гостиной.
Но тишина давила. Дом жил своей жизнью. Скрипел паркет на втором этаже, где-то гудело вентиляционное оборудование. Казалось, за ней наблюдают.
«Чушь, — одернула себя Татьяна. — Это просто большой дом. Я отвыкла от таких пространств в своей хрущевке».
От нечего делать она решила протереть пыль. Игорь был помешан на чистоте, но приходящая домработница заболела, и Татьяна, привыкшая к труду, решила размяться.
Она вооружилась тряпкой и пошла по комнатам. Гостиная, кухня, спальня Игоря... В его спальню она заходила редко и всегда с трепетом. Там пахло им — одеколоном и холодом. На тумбочке — ни одной фотографии. Только книги по архитектуре и старинные часы.
Татьяна добралась до конца коридора на втором этаже. Там была дверь, которая всегда была заперта.
— Это мой рабочий архив, — говорил Игорь. — Там пыльно, чертежи, макеты. Нечего там делать, Танечка.
Она дернула ручку. Заперто. Конечно.
Но женское любопытство — страшная сила. Татьяна вспомнила, что видела связку ключей в ящике трюмо в прихожей. «Я просто гляну одним глазком, может, там убраться надо», — оправдалась она перед своей совестью.
Ключ подошел идеально. Замок щелкнул, и дверь открылась с тихим стоном.
В комнате пахло не пылью, а застоем и чем-то сладким, приторным. Запах старых духов. Шторы были плотно задернуты, царил полумрак. Татьяна нащупала выключатель.
Вспыхнул свет. Она ахнула.
Это был не архив. Это был музей. Музей одной женщины.
Стены были увешаны фотографиями в дорогих рамах. На всех — одна и та же женщина. Красивая, статная, с гордым поворотом головы и холодным, насмешливым взглядом.
Татьяна подошла ближе к самому большому портрету, написанному маслом, висевшему по центру стены.
Женщина на портрете сидела в кресле. На ней было темно-синее бархатное платье. То самое, которое висело сейчас в шкафу Татьяны.
У неё были темно-каштановые волосы, уложенные безупречной волной. Той самой прической, которую сделал Татьяне мастер Игоря три дня назад.
На шее сверкало колье с крупными сапфирами.
Татьяна попятилась, наткнулась на столик, что-то звякнуло. Она посмотрела в зеркало, висевшее напротив портрета.
Из зеркала на неё смотрела... женщина с портрета.
Только у той, нарисованной, взгляд был уверенный, властный. А у Татьяны — испуганный, загнанный.
— Господи... — прошептала она.
Она начала ходить по комнате, трогая вещи. Вот манекен, на котором висит шелковая блузка с воротником-стойкой. Точно такая же, какую купил ей Игорь.
Вот столик с косметикой. Баночки, кисточки, флаконы духов. «Climat». Почти полные. Запах, который ударил ей в нос при входе, шел отсюда.
Вот шкатулка. В ней — заколки, броши. Все те «мелочи», которые Игорь дарил ей последнее время, говоря: «Увидел в антикварном, подумал о тебе». Это не были подарки. Это были вещи покойницы.
Татьяна открыла толстый фотоальбом, лежащий на столе.
Фотографии разных лет. Свадьба. Игорь — молодой, счастливый, смотрит на нее с обожанием. Она — смотрит в камеру с легкой ухмылкой, словно делает одолжение.
Подписи под фото аккуратным почерком Игоря:
«Элеонора. Ялта, 1985».
«Моя Муза. 1990».
«Элеонора в саду. 1995».
Последнее фото было сделано, видимо, незадолго до смерти. Женщина стояла у той самой скамейки в саду, где теперь любила сидеть Татьяна. Она была постаревшей, но все такой же властной.
Татьяна захлопнула альбом. Руки тряслись. Пазл сложился.
Игорь не любил её. Он вообще её не видел.
Он нашел болванку. Подходящую по росту, фигуре, типу лица. И теперь методично, шаг за шагом, стежок за стежком, перекраивал эту болванку под свою умершую жену.
Он играл в Пигмалиона, создавая свою Галатею из живой плоти. Из Татьяны.
— Он сумасшедший, — прошептала Татьяна. — Он просто больной.
Ей захотелось бежать. Схватить сумку, вызвать такси, уехать к Люсе, в свою безопасную, бедную жизнь.
Но тут её взгляд упал на маленькую записную книжку, валявшуюся на полу, под комодом на ножках, словно её швырнули в порыве гнева.
Это был не дневник Игоря. Это был дневник Элеоноры.
Татьяна подняла книжку. Страницы были пожелтевшими. Она открыла наугад.
Почерк был резким, острым, с сильным нажимом.
«20 мая. Идиот снова притащил цветы. Ненавижу этот веник. Как же он меня достал своим собачьим обожанием. Смотрит, как побитый пес. 'Элеонора, ты богиня'. Тьфу. Слабак. Если бы не деньги отца, я бы и дня с ним не жила».
Татьяна перелистнула.
«15 августа. Виделась с М. Боже, какой мужчина. Не то что мой архитектор-неудачник. М. предлагал уехать. Но как я брошу дом? Игорек тут задохнется без меня, а переписывать завещание он пока не хочет. Придется потерпеть».
«10 сентября. Он что-то подозревает. Смотрит волком. Пытался устроить скандал из-за моих поездок в город. Я ему устроила такую истерику, что он на коленях ползал, прощения просил. Сказала, что у меня депрессия. Поверил, дурак. Купил колье. Пригодится, продам, когда буду уходить к М.»
Татьяна читала и холодела.
Та, которую Игорь боготворил, та, чей образ он лепил из Татьяны, была монстром. Холодной, расчетливой женщиной, которая презирала мужа, изменяла ему и жила с ним только ради денег и комфорта.
А Игорь... Игорь жил в иллюзии. Или знал правду, но отказывался верить?
Внизу хлопнула входная дверь...
Татьяна вздрогнула так, что выронила дневник.
— Таня! — голос Игоря разнесся по гулкому холлу. — Я дома! Рейс перенесли. Ты где, любимая?
Шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные.
Татьяна металась по комнате. Выйти? Он увидит, что она была здесь. Спрятаться? Негде.
Она сунула дневник в карман джинсов (зачем? она сама не знала, инстинктивно). Быстро пригладила растрепанные волосы.
Дверь распахнулась.
Игорь стоял на пороге. В руках — огромный букет белых лилий (любимые цветы Элеоноры, Татьяна их ненавидела из-за приторного запаха).
Он увидел открытую дверь. Увидел свет. Увидел Татьяну посреди святилища его жены.
В джинсах. С пучком на голове. С испуганными глазами.
Улыбка сползла с его лица, как воск. Глаза, еще секунду назад теплые, стали страшными. Пустыми.
— Кто тебе разрешил? — тихо спросил он. Голос был ровным, но от этого становилось еще страшнее.
— Игорь, я... Я просто убиралась... Дверь была открыта... — соврала Татьяна, пятясь к окну.
Он медленно вошел в комнату, бросив букет на пол. Лилии жалобно хрустнули под его ботинком.
— Ты трогала её вещи?
— Игорь, послушай... — Татьяна попыталась улыбнуться. — Это ведь прошлое. Зачем ты хранишь всё это? Мы же живем сейчас. Я — живая. А это... это просто портреты.
Он подошел к ней вплотную. Взял за подбородок. Жестко. Больно.
Повернул её лицо к зеркалу.
— Посмотри, — прошипел он ей в ухо. — Посмотри на себя. Ты — никто. Ты серая мышь. А я дал тебе шанс стать Ею. Стать Королевой. А ты... ты смеешь рыться в её вещах своими грязными руками?
— Мне больно! — выкрикнула Татьяна, пытаясь вырваться.
— Больно? — он вдруг отпустил её, и она отшатнулась, ударившись спиной о шкаф. — Ей тоже было больно, когда она умирала. В той машине. С тем....
Он знал. Он знал про любовника.
— Игорь, она тебя не любила! — вырвалось у Татьяны. Слова из дневника жгли карман. — Она тебя ненавидела! Зачем ты воскрешаешь ту, которая тебя презирала?
Игорь замер. Его лицо перекосило судорогой.
— Замолчи! — заорал он так, что зазвенели стекла. — Не смей! Она была ангелом! Она любила меня! Это я был виноват, я мало уделял ей внимания! Но теперь... теперь у меня есть шанс все исправить. С тобой.
Он схватил со стола флакон духов «Climat».
— Иди в душ. Смой с себя этот запах кухни и страха. Надень синее платье. Надушись этим. И спускайся к ужину. Через час.
— А если я не захочу? — Татьяна подняла подбородок. В ней вдруг проснулась злость.
— Тогда, — Игорь улыбнулся, и эта улыбка была страшнее его крика, — тогда тебе некуда будет идти. Ты ведь сдала квартиру, Таня? И деньги за три месяца вперед уже потратила на долги сына? Я знаю. Я всё про тебя знаю. Ты моя, Таня. Кукла не может уйти от кукловода.
Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелкнул ключ. Он запер её снаружи.
В «музее» воцарилась тишина. Только тиканье старинных часов отсчитывало время до ужина, на котором Татьяна должна была окончательно умереть и уступить место Элеоноре...
Час, отведенный Игорем, истекал. Татьяна сидела на краю кровати в «запретной комнате», сжимая в руках флакон «Climat». За окном сгущались сумерки, превращая сосновый лес в черную стену.
Страх прошел. На смену ему пришла холодная, злая ясность. Она вдруг поняла: Игорь не убьет её. Он слишком бережет этот образ. Он не посмеет испортить «Элеонору». И именно это было её единственным оружием.
Она встала и подошла к платью. Темно-синий бархат переливался в свете бра. Татьяна скинула джинсы и футболку. Бархат коснулся кожи — тяжелый, плотный, как театральная портьера. Молния застегнулась легко. Платье сидело как влитое, подчеркивая талию, которой Татьяна обычно стеснялась.
Она подошла к зеркалу. Нанесла на губы алую помаду, найденную на столике. Брызнула духами на запястья. Сладкий, густой аромат заполнил комнату.
Из зеркала на неё смотрела Элеонора. Холодная, неприступная, идеальная.
Татьяна подмигнула отражению.
— Ну что, милая, — прошептала она. — Поговорим с мужем?
В кармане платья она нащупала жесткую обложку дневника. Он пойдет с ней.
Ровно в восемь замок щелкнул. Игорь открыл дверь. Он был в смокинге, безупречен и торжественен, словно ничего не случилось час назад. Словно он не кричал, не хватал её за лицо.
Увидев Татьяну, он замер. Его глаза увлажнились.
— Боже мой… — выдохнул он. — Ты поняла. Я знал, что ты поймешь. Ты великолепна.
Он протянул ей руку. Татьяна вложила свою ладонь в его. Его пальцы были горячими и влажными.
— Идем, дорогая. Ужин стынет.
Стол в гостиной был сервирован на двоих. Свечи, хрусталь, серебро. Играла тихая музыка — конечно же, Шопен.
Игорь отодвинул стул. Татьяна села, расправив складки бархата. Она чувствовала себя актрисой, выходящей на финальный монолог.
— Я хочу выпить за нас, — Игорь поднял бокал с вином. — За твое возвращение. За то, что мы снова вместе. Теперь всё будет иначе, Эля. Я буду другим. Я буду сильным.
Он достал из кармана бархатную коробочку. Открыл её. Там лежало колье с сапфирами — то самое, с портрета.
— Позволь мне.
Он встал, зашел ей за спину и застегнул замок. Холодные камни легли на ключицы, как ледяные пальцы мертвеца.
— Теперь ты законченная картина, — прошептал он, целуя её в шею.
Татьяна медленно подняла бокал. Сделала глоток. Вино показалось кислым.
— Игорь, — сказала она. Голос её был спокойным, низким. — А ты помнишь, что Элеонора писала в тот день, когда ты подарил ей эти камни?
Игорь застыл. Он вернулся на свое место, нервно поправил салфетку.
— Зачем ты снова начинаешь? Мы же договорились. Ты — это она. Лучшая её версия.
— Нет, Игорь. Я — не она. Я Татьяна. И я умею читать.
Она достала из кармана дневник и бросила его на стол, прямо между свечами и тарелкой с уткой.
Игорь уставился на черную книжицу, как на ядовитую змею.
— Откуда…
— Из её стола. Хочешь послушать? — Татьяна открыла страницу, заложенную салфеткой. — «25 сентября. Он подарил мне сапфиры. Думает, что купил меня. Эти камни холодные, как он сам в постели. Я надела их только для того, чтобы М. увидел, как дорого я стою. Завтра же сдам их в ломбард, если этот тюфяк снова начнет ныть о любви».
— Замолчи!!! — Игорь ударил кулаком по столу. Бокал подпрыгнул и упал, красное вино растеклось по белой скатерти, как кровь.
— Молчать? — Татьяна встала. В ней бушевала ярость — за себя, за свое унижение, за месяц вранья. — Ты хочешь жить с ней? Так живи с правдой! Она презирала тебя, Игорь! Она смеялась над тобой с любовником! А ты… ты заставил меня носить её одежду, её запах, её лицо… Ты думал, что если переоденешь другую женщину, то перепишешь прошлое?
Игорь закрыл лицо руками. Он раскачивался на стуле, издавая странные скулящие звуки. Весь его лоск слетел. Перед Татьяной сидел старый, сломленный, больной человек.
— Она любила меня… — бормотал он сквозь пальцы. — Она просто была сложной… Я должен был стараться лучше…
Татьяне вдруг стало его жаль. Не той жалостью, от которой хочется обнять, а брезгливой жалостью, с которой смотрят на раздавленное насекомое.
Она расстегнула замок колье. Сорвала его с шеи и бросила в лужу вина на скатерти.
— Я не она, Игорь. Я люблю жареную картошку, а не утку. Я люблю детективы Донцовой, а не Шопена. И я люблю, когда меня называют Таней.
Она взяла крахмальную салфетку и с силой провела по губам, размазывая помаду по щекам, стирая «идеальный рот» Элеоноры.
— Концерт окончен.
Она развернулась и пошла к лестнице.
— Ты не уйдешь! — крикнул Игорь ей в спину. Голос был слабым, надломленным. — Тебе некуда идти! У тебя долги! Ты нищая!
— Лучше быть нищей Таней, чем богатой покойницей, — бросила она, не оборачиваясь.
Она собиралась быстро. Джинсы, свитер, старые кроссовки. Бархатное платье осталось валяться на полу грязной грудой тряпья.
Когда она спустилась вниз с сумкой, Игорь сидел в том же положении, глядя на пятно вина. Он не пытался её остановить. Его кукла сломалась. Игра закончилась.
Татьяна вышла на крыльцо. Дождь лил стеной.
Она не стала вызывать такси к дому — боялась, что он передумает. Она пошла пешком к трассе, волоча за собой чемодан на колесиках. Дождь смывал с волос лак, смывал запах «Climat», смывал месяц красивой, но чужой жизни.
Она промокла до нитки, пока ловила попутку. Водитель старой «Газели», везший хлеб, посмотрел на неё с подозрением:
— Мать, ты откуда такая красивая ночью?
— С карнавала, — улыбнулась Татьяна. Зубы стучали от холода, но ей было легко.
Эпилог
— Ну ты и глупая, Танька, — вздыхала Люся, наливая в кружку кипяток. — Особняк! Прислуга! Ну потерпела бы, ну носила бы эти платья. Зато сыну бы ипотеку закрыла.
Татьяна сидела на кухне у подруги, завернутая в плед. На коленях мурчал кот Маркиз, узнавший хозяйку и сразу простивший предательство.
Татьяна посмотрела в маленькое зеркало, висевшее над раковиной.
Оттуда на неё смотрела уставшая женщина с потекшей тушью, с отросшими темными корнями, с морщинками вокруг глаз.
Никакой «античной красоты». Никакой загадки. Обычная, земная, теплая.
Живая.
— Знаешь, Люся, — сказала она, прижимая к себе кота. — Я там, в том доме, в зеркало смотрела и не знала, кто я. А сейчас смотрю — и знаю.
— И кто ты? — фыркнула Люся.
— Я Татьяна. И у меня сегодня выходной. Давай нажарим картошки? С луком. Чтобы пахло на весь подъезд.
Она засмеялась. И в этом смехе впервые за долгое время не было фальши.
Где-то далеко, в пустом холодном доме, старик плакал над портретом женщины, которая его никогда не любила. А Татьяна была здесь. И она собиралась жить свою собственную, пусть и неидеальную, жизнь...