Он всегда боялся опоздать. Торопился жить, торопился сказать, боялся, что не успеет. И как будто знал, что времени у него в обрез. Лето 1987 года. Глухая карельская деревня, отрезанная от мира водой. Сюда, на полуостров, съемочная группа фильма «Холодное лето пятьдесят третьего…» привезла его, Анатолия Папанова, чтобы снять последние сцены. Он играл Копалыча, бывшего зэка, «врага народа», доживающего свои дни в ссылке. Роль, которую он искал всю жизнь. Он был измотан — сердце пошаливало, давила жара, но от съемок не отлынивал. Закончив работу, он отказался от предложения режиссера остаться отдохнуть в тишине. «Нет-нет-нет! Я обязан туда вырваться», — торопился он в Москву. Через месяц начинались занятия у его курса в ГИТИСе, и он, как отец, беспокоился о своих студентах, о том, чтобы «пробить им общежитие… Чтобы ребятам нормально жилось!». 4 августа он уехал со съемочной площадки.
Через день его не стало. 5 августа 1987 года Анатолий Дмитриевич Папанов умер дома в Москве от сердечного приступа, приняв холодный душ во время планового отключения горячей воды. Фильм, ставший его последней работой, он так и не увидел целиком. История будто сделала страшный круг, замкнув судьбу актера, чья жизнь была полна таких вот внезапных, обжигающе холодных поворотов.
Если бы вы увидели его в юности, вы бы никогда не подумали, что этот угловатый, худой парень с невзрачной внешностью станет великим артистом. Он сам про себя говорил: «Читал я тогда мало, учился плохо… Но очень любил кино». Его путь к искусству начался не в партере, а в заводском цеху. После школы Анатолий пошел работать литейщиком на 2-й Московский подшипниковый завод. Но душа просила другого. Он записался в заводскую театральную студию при клубе «Каучук», где руководили актеры из Театра Вахтангова. Именно там, среди запаха машинного масла и театрального грима, он впервые почувствовал вкус к настоящей жизни. Участники студии любили поговорить о литературе, а он, стесняясь своего невежества, «опускал голову и изображал глубокомыслие». Этот стыд заставил его взяться за книги. И мир перевернулся. «Мне открывался совершенно неведомый мир… Это было как дверь в какую-то иную, неведомую, чудесную жизнь», — вспоминал он позже. Тогда же он впервые попал на «Мосфильм», мелькнув в массовке в «Ленине в Октябре» и «Суворове». Казалось, все только начинается. Но в 1941 году жизнь резко переломилась.
Сначала — тюрьма. Нелепая, дикая случайность. Кто-то из рабочих в его бригаде украл детали. Приехавшая милиция арестовала всех, включая ни в чем не повинного Папанова. Девять суток в Бутырке. Девять суток ужаса перед государственной машиной, которая может без разбора смять тебя, как букашку. Этот страх, это ощущение абсолютной беззащитности он запомнит навсегда. Через три месяца началась война.
22 июня 1941 года он, как и миллионы его сверстников, ушел на фронт. Командовал взводом зенитной артиллерии. Война не была для него романтикой. Это был скрип земли на зубах и вкус крови. Это был двухчасовой бой, в котором из сорока двух человек его взвода погибли двадцать девять. Он навсегда запомнил, как упал его друг Алик, мечтавший стать кинооператором. «Говорят, что человек может привыкнуть ко всему. Я в этом не уверен. К ежедневным потерям я привыкнуть так и не сумел», — скажет он много лет спустя. В марте 1942 под Харьковом его ждало новое испытание. Он зашел с товарищами в блиндаж погреться. Прямое попадание снаряда. Все, кто были рядом, погибли. Его, засыпанного землей, откопали. Взрывом ему изуродовало правую ногу, оторвало два пальца. В 21 год он стал инвалидом третьей группы. Врачи в госпитале под Махачкалой едва спасли ногу. Когда его комиссовали, он протестовал, умолял оставить в строю. Не разрешили. Он вернулся в Москву с палкой, с незаживающей раной в душе и с третьей группой инвалидности.
И вот он стоит в 1943 году в коридорах ГИТИСа, опираясь на трость. Прием уже закончился, но из-за войны недобор студентов-мужчин был катастрофическим. Его привели к ректору, Михаилу Тарханову. Тот скептически осмотрел хромого парня в линялой гимнастерке. «Что с твоей ногой будем делать-то? Сможешь самостоятельно ходить?». «Смогу», — твердо ответил Папанов. Его взяли сразу на второй курс. И началась новая борьба. Каждый день, превозмогая боль, он часами занимался гимнастикой и танцами. Только к концу четвертого курса он наконец выбросил ненавистную палку. Была и другая беда — речь. Преподаватель по технике речи только качал головой: «Папанов, когда же ты отделаешься от этого жуткого шипящего?!». У него был неправильный прикус, и победить этот дефект так и не удалось. Позже он с горькой иронией скажет: «Не из-за нее ли я получал потом роли разных малосимпатичных типов? Да и мультипликационный Волк заговорил моим голосом тоже, наверное, поэтому».
Именно в ГИТИСе он встретил свою судьбу — Надежду Каратаеву. Она тоже вернулась с фронта, служила медсестрой в санитарном поезде. В первый день он увидел ее в гимнастерке. Они стали ездить домой вместе на трамвае. Роман начался в поездке с концертной бригадой в Куйбышев. В Москве был комендантский час, и после свиданий Анатолию приходилось пробираться к себе домой дворами и закоулками, прячась от патрулей. Родители Надежды, познакомившись с худым и неказистым женихом, осторожно спрашивали дочь: «Нельзя ли найти покрасивее?». Но для нее он был самым лучшим, самым талантливым. Они поженились в 1945-м, вскоре после Победы.
Молодоженов отправили по распределению в только что созданный театр в Клайпеде. Для Надежды там были роли, а Анатолий оказался не у дел, погрузившись в тяжелый творческий кризис. В Москву они вернулись почти ни с чем и поселились в комнате в коммуналке у родителей Надежды. Соседей — девять семей, ванной нет, туалет на всех. Именно здесь, на общей кухне, наблюдая за жизнью и характерами самых разных людей, Папанов проходил свою уникальную актерскую школу. Он любил посидеть, поговорить, помогал соседям перетягивать бочки или вешать белье на высоко натянутые веревки. Но дома он был не мастером, а добытчиком. «Гвоздь забить не умел, и не рвался к такой работе», — вспоминала дочь Елена. Он приносил деньги и клал их под хрустальную вазу на туалетном столике.
Его театральным домом на сорок лет стал Московский театр Сатиры. Но известность пришла к нему поздно, почти в сорок лет, и пришла из кино. Первой знаковой ролью был не комик, а драматический герой — генерал Серпилин в фильме «Живые и мертвые» (1964). Режиссер Александр Столпер долго не соглашался на кандидатуру Папанова, а сам актер отнекивался: «Ну какой я генерал?». Но роль стала триумфом. После этого его засыпали предложениями. Он стал тем самым Папановым — гротескным Лёликом в «Бриллиантовой руке» (где его знаменитое «Идиот!», крикнутое продрогшему в ледяной воде оператору, вошло в фильм почти без изменений), принципиальным следователем в «Берегись автомобиля» (где он сам придумал крылатые фразы «Положь птичку!» и «Тебя посодят, а ты не воруй»), усталым, мудрым сослуживцем в «Белорусском вокзале». А для миллионов детей он стал голосом Волка из «Ну, погоди!».
И вот здесь случился парадокс. Всенародная любовь обернулась для него ловушкой. «Этот волк перегрыз всю мою биографию!» — с горечью говорил он. Его бесило, когда на улицах ему кричали: «Ну, Волк, погоди!» или «Усе, шеф!». Ему казалось, что за этими образами никто не видит его настоящей актерской работы, его ролей в театре — Городничего в «Ревизоре», трагического генерала Хлудова в «Беге». Он чувствовал, что способен на большее. Что-то важное осталось невысказанным.
Он всегда носил в себе военный опыт и тот давний, бутырский ужас перед системой. И ждал роль, которая позволила бы об этом сказать. Такой ролью стал Копалыч в «Холодном лете пятьдесят третьего…». Его герой, бывший главный инженер, «шпион», прошедший сталинские лагеря и ссылку, — это была собирательная судьба миллионов. Папанов играл не просто зэка. Он играл человека, которого сломали, но не добили. В его движениях, в том, как он бережно, крошка за крошкой, ел хлеб, читалась вся лагерная жизнь. А потом его Копалыч узнает об аресте Берии. И происходит чудо: согбенная спина распрямляется, в глазах, казалось бы, потухших, вспыхивает огонек надежды. Он сбрасывает с себя унизительную кличку и говорит: «Николай… Николай Старобогатов». Это был момент воскрешения личности. Он играл это так, будто прожил сам.
В фильме остался его последний кадр. Рабочий дубль. Щелчок хлопушки. Копалыч сидит у костра и тихо, почти про себя, говорит: «Об одном жалею… годы. Так хочется пожить по-человечески… и поработать…». А за кадром звучит голос ассистента: «Анатолий Дмитриевич Папанов. Последний кадр. Последняя роль».
Эти слова стали его эпитафией. Он так и не успел «пожить по-человечески» — спокойно, без этой вечной гонки, без боли в израненной ноге, без выпивки, с которой он долго и мучительно боролся. Не успел поставить в Театре Сатиры свою давнюю мечту — спектакль «Последние» по Горькому, в финале которого хотел вставить запись шаляпинской молитвы. Но успел главное. Он прошел через войну, тюрьму, безвестность, славу и нашел в себе силы не стать заложником созданных им же образов. В последнем кадре своей жизни он был не комиком, не Волком, не Лёликом. Он был трагическим художником, который сумел рассказать правду о страшной эпохе, частью которой был сам. Он опоздал отдохнуть. Но сказать — успел.