В октябре 1971 года советская подводная лодка в Охотском море зафиксировала странные ритмичные сигналы с океанского дна. Это оказался не шум природы и не корабли — это была живая нервная система американского флота: сеть военных подводных кабелей, по которым без шифрования передавались секретные данные. Так началась одна из самых дерзких операций технической разведки времён холодной войны — «Волна». Глубоководные погружения, инженерная смекалка, человеческое мужество… и предательство, которое превратило величайший успех советской разведки в орудие дезинформации противника. Эта история — о том, как на глубине 138 метров решалась судьба стратегического паритета двух сверхдержав.
1971 год, Охотское море. Советский гидроакустик впервые поймал в наушниках странные щелчки, идущие с Тихого океана на глубине больше ста метров. Это были не киты, не сейсмическая активность и не шумы кораблей. Это была живая нервная система американского флота, которая считалась абсолютно защищённой.
Командир подводной лодки К-429, капитан 2 ранга Виктор Кобзарь, не сразу понял, что именно услышал его акустик в ту октябрьскую ночь. Регулярные импульсы шли словно по расписанию — чёткие, ритмичные, совершенно непохожие на естественные звуки океана. Чистота была слишком высокой для морзянки, а характер сигнала казался каким-то механическим, почти электрическим.
Старшина Фёдор Петров, гидроакустик с пятнадцатилетним стажем, слышавший в своей жизни всё — от песен горбатых китов до взрывов глубинных бомб, — растерянно покачал головой. Такого он не слышал никогда.
Кобзарь приказал записать сигнал и продолжить наблюдение. Следующие три дня подлодка медленно двигалась по заданному маршруту, периодически останавливаясь для прослушивания. И каждый раз, в определённых точках, акустики ловили те же странные импульсы. Они шли не сверху и не с горизонта — они шли снизу, прямо с океанского дна.
Когда К-429 вернулась на базу в Петропавловск-Камчатский, записи немедленно отправили в Ленинград, в научно-исследовательский институт, где работали лучшие специалисты по подводной акустике страны. Анализ занял почти два месяца. Специалисты прогоняли записи через различные фильтры, сравнивали со известными сигналами, строили спектрограммы. И постепенно к ним пришло понимание.
На дне Тихого океана американцы проложили подводные кабели связи. Причём это были не обычные транстихоокеанские телефонные линии, соединявшие континенты для гражданской связи. Характер сигнала, его чистота и регулярность указывали на военные коммуникации. Скорее всего, эти кабели связывали американские военно-морские базы с командными пунктами, передавали данные с радиолокационных станций и системой гидроакустического наблюдения «СОСУС», которую США активно развивали в северной части Тихого океана.
Новость взорвалась в разведывательном сообществе, как бомба. К концу 1971 года в кабинетах на Знаменке, где располагалось Главное разведывательное управление, шли жаркие дискуссии.
Подводные кабели связи существовали давно. Первый трансатлантический телеграфный кабель проложили ещё в 1858 году. Новое применение этой технологии в Холодной войне открывало совершенно новые возможности. Главный вопрос заключался в другом: что именно передавалось по этим кабелям?
Если американцы использовали современное шифрование, то перехват был бы практически бесполезен. Но что, если они полагались на физическую недоступность кабелей как на главную защиту?
Исследования советских гидроакустиков методично фиксировали эти загадочные сигналы в разных точках северной части Тихого океана — у Курильских островов, в Охотском море, даже у побережья Камчатки. Картина становилась всё яснее. Американцы создали целую сеть подводных коммуникаций, которая опутывала их военные объекты в регионе: база на острове Мидуэй, крупнейшая база Седьмого флота в Йокосуке, радиолокационные станции на Алеутских островах, командные центры на Гавайях — всё это было связано кабелями, лежащими на глубине от 80 до 300 метров.
В начале 1972 года разведка получила дополнительное подтверждение своих догадок из неожиданного источника. Агент в Токио передал копии документов японской телекоммуникационной компании, которая участвовала в прокладке некоторых кабелей по заказу американских военных. Агент содержал технические характеристики кабелей, примерные маршруты прокладки и, что было особенно ценно, подтверждение того, что значительная часть передаваемой информации шла в незашифрованном виде.
Американские военные инженеры полагали, что сама физическая изоляция кабелей на дне океана является достаточной защитой от перехвата. Это была фатальная ошибка, основанная на вполне понятной логике. Действительно, как можно перехватить сигнал с кабеля, лежащего на глубине до 200 метров в ледяных водах северной части Тихого океана? Для этого нужно было бы точно знать, где именно проходят кабели, опустить туда водолазов или подводный аппарат, установить записывающее оборудование — и всё это сделать незаметно, не повредив кабель и не вызвав падения сигнала, которое немедленно обнаружили бы американские техники. Задача казалась невыполнимой.
В разгар холодной войны подводные технологии были ещё относительно примитивными. Глубоководные погружения оставались крайне опасными. Водолазное оборудование было громоздким и ненадёжным, а риск декомпрессионной болезни на больших глубинах делал каждое погружение потенциально смертельным.
Но именно в этой кажущейся невозможности таилась величайшая возможность. По этим кабелям текли необработанные данные: координаты патрулей подводных лодок, графики выхода надводных кораблей, планы учений, оперативные приказы, технические донесения. Всё то, за что обычно платили агентам огромные деньги, рискуя провалом операции и международными скандалами, лежало здесь, на дне океана, защищённое только глубиной и холодом. Если бы удалось подключиться к этому потоку информации, СССР получил бы беспрецедентное стратегическое преимущество в противостоянии с американским флотом на Тихом океане.
Полковник Главного разведывательного управления Лев Витковский провёл за своим письменным столом на Знаменке больше двадцати лет, но такого азарта не испытывал давно. Когда к нему на стол легли первые записи странных сигналов с Тихого океана, он сразу понял: это то, что он искал все эти годы.
Витковский был одним из тех редких офицеров разведки, которые понимали, что в современной войне информация дороже танковых гармат. Худощавый мужчина с проницательными серыми глазами и вечной папиросой в зубах, он специализировался на анализе американских военно-морских коммуникаций ещё с конца 50-х годов, когда эта тема казалась большинству коллег слишком технической и скучной.
Именно Витковский первым в советской разведке обратил внимание на масштабную программу США по прокладке подводных кабелей в Тихом океане. Ещё в 1957 году он заметил необычную активность американского кабелеукладочного судна «Альберт Джей Майер» в районе Алеутских островов. Официально судно прокладывало телефонную линию, но маршрут его движения и частые остановки в районах, где располагались военные объекты, наводили на определённые мысли.
Витковский начал собирать информацию по крупицам: открытые публикации американской компании IT&T о развитии транстихоокеанских телекоммуникаций, отчёты специализированных технических журналов, даже рекламные материалы производителей кабелей. Он изучал физику распространения электромагнитных волн в морской воде, консультировался с советскими инженерами и физиками, выписывал зарубежные научные статьи о подводных коммуникациях.
Постепенно Витковский создал в своём кабинете целую библиотеку по этой теме: папки с чертежами, картами предполагаемых маршрутов кабелей, техническими характеристиками. Коллеги посмеивались над его одержимостью «проводами на дне океана», но Витковский упрямо продолжал собирать информацию. Он знал то, чего не понимали многие военные: в эпоху ядерного противостояния настоящие битвы разворачивались не на полях сражений, а в эфире, в шифрах, в потоках данных.
К началу 70-х годов Витковский был, вероятно, единственным человеком в Советском Союзе, который понимал американскую систему подводных военных коммуникаций лучше, чем некоторые американские офицеры. Он знал, что кабели генерируют слабое электромагнитное поле при передаче сигналов — именно его и фиксировали советские гидроакустики. Он понимал архитектуру системы гидроакустического наблюдения «СОСУС», которую США развернули от Гренландии до Японии для отслеживания советских подводных лодок. Но самое главное — Витковский догадывался об уязвимости этой системы.
Американцы настолько уверовали в физическую недоступность своих подводных кабелей, что экономили на шифровании внутренних военных коммуникаций.
Когда в феврале 1972 года разведка получила подтверждение от агента в Токио о том, что значительная часть данных передаётся незашифрованной, Витковский понял: настал его час. Он запросил встречу с начальником Главного разведывательного управления, генерал-полковником Петром Ивановичем Вашутиным, и представил дерзкий план: найти точное место положения кабеля, опустить туда водолаза или подводный аппарат, установить подслушивающее устройство, которое будет перехватывать сигналы без физического повреждения кабеля, и регулярно возвращаться для смены записывающего оборудования.
План казался безумным даже самому Витковскому. Глубины от ста до двухсот метров, где лежали кабели, находились на пределе возможностей водолазного дела того времени. Температура воды в северной части Тихого океана редко поднималась выше трёх–четырёх градусов. Сильные течения могли снести водолаза или оборудование. Видимость на такой глубине практически нулевая — работать придётся в абсолютной темноте, только с фонарями. Любая ошибка в расчёте декомпрессии при подъёме означала мучительную смерть от воздушной эмболии.
А главное — всё это нужно было проделать незаметно для американских патрулей, которые постоянно «утюжили» эти воды. Но потенциальная награда перевешивала риски.
Витковский рисовал картину того, что получит советское командование: реальные, а не предполагаемые маршруты американских подводных лодок с баллистическими ракетами; планы учений Седьмого флота, известные за недели до их начала; технические характеристики нового оборудования, обсуждаемые между базами и исследовательскими центрами; оперативные приказы в реальном времени. Это был шанс заглянуть внутрь военной машины противника так, как никогда прежде не удавалось ни одной разведке в истории.
Вашутин слушал молча, медленно затягиваясь сигаретой. Когда Витковский закончил, в кабинете повисла тишина. Генерал-полковник встал, подошёл к окну, долго смотрел на заснеженную Москву, потом повернулся и произнёс только одно слово:
— Готовьте.
Операция получила кодовое название «Волна». На её подготовку отвели три месяца. Нужно было решить массу технических проблем: разработать записывающее устройство, способное работать под огромным давлением воды; создать индукционные датчики для бесконтактного съёма сигнала с кабеля; подготовить водолазов для работы на предельных глубинах; переоборудовать подводную лодку.
Витковский лично курировал каждый этап подготовки. Он работал с инженерами из специального конструкторского бюро, которые проектировали подслушивающее оборудование; консультировал водолазов-глубоководников, объясняя, что именно им предстоит искать на дне; изучал спутниковые снимки районов предполагаемого залегания кабелей. По ночам сидел над картами, вычисляя оптимальные точки для операции — достаточно глубокие, чтобы американцы не проверяли их регулярно, но не настолько глубокие, чтобы сделать работу водолазов невозможной.
Он понимал: у него будет только одна попытка. Если операция провалится, американцы усилят охрану кабелей, и повторить попытку станет невозможно.
К маю 1972 года всё было готово. Записывающее оборудование прошло испытания в барокамере, имитирующей давление на глубине 200 метров. Водолазная команда провела серию тренировочных погружений в Баренцевом море. Подводная лодка проекта 641 получила дополнительное гидроакустическое оборудование для поиска кабелей. Витковский получил разрешение на проведение операции от самого министра обороны. Холодная война готовилась выйти на новый уровень — уровень, о котором американцы даже не подозревали.
23 июня 1972 года подводная лодка Б-412 вышла из бухты Крашенинникова на Камчатке в своё самое необычное плавание. Официально в судовом журнале значилось «гидрографические исследования», но команда из ста двух человек прекрасно понимала, что предстоит нечто совершенно иное. На борту находились не только моряки, но и специалисты, которых обычно не увидишь на боевой подлодке: инженеры и физики из Московского института, гидроакустики со специальной подготовкой, шесть водолазов-глубоководников. В грузовом отсеке лежало оборудование, покрытое брезентом и опечатанное. Даже командир лодки, капитан второго ранга Алексей Морозов, не знал точно, что именно находится в этих контейнерах.
Первые дни поисков оказались мучительными и бесплодными. Подлодка двигалась на глубине 70 метров со скоростью не больше трёх узлов — медленнее, чем идёт человек пешком. Это была скорость призрака, скорость абсолютной тишины, необходимая для того, чтобы не создавать собственных помех чувствительному оборудованию. В центральном посту, где обычно звучали команды и доклады, теперь царила почти гробовая тишина. Любой лишний звук мог помешать гидроакустикам уловить слабые электромагнитные импульсы от кабеля. Матросы передвигались на цыпочках, разговаривали шёпотом, даже корабельную рацию отключили.
Старший гидроакустик, старший лейтенант Игорь Семёнов, сидел перед своим пультом по сменам по двенадцать часов подряд. На экранах осциллографов плясали зелёные линии, отражая звуковые волны, шумы кита, эхо собственных механизмов лодки. Семёнов искал особый паттерн — регулярные импульсы определённой частоты, которые отличались бы от естественных шумов. В наушниках звучала какофония океана: потрескивание креветок, отдалённое пение китов, шум волн на поверхности, гул далёких кораблей. Среди всего этого хаоса нужно было найти тонкую нить сигнала, идущего с морского дна. Это было как искать шёпот в центре рок-концерта.
Полковник Витковский, прибывший на лодку в качестве представителя разведки, мрачнел с каждым днём. План предполагал обнаружение кабеля максимум за неделю, но прошло уже девять дней безрезультатных поисков. Топливо расходовалось, а главное — каждый лишний день в этих водах увеличивал риск обнаружения американскими патрульными самолётами или надводными кораблями.
Витковский понимал: если поиски затянутся ещё на неделю, командование может отозвать лодку, и тогда вся многомесячная подготовка окажется напрасной. Он спал по три–четыре часа в сутки, постоянно находился в центральном посту, изучал карты, пересчитывал координаты, пытаясь понять, где могла быть ошибка.
На десятый день начались проблемы с настроением экипажа. Подводники — народ суровый, но монотонное бесцельное блуждание в море начало действовать на нервы. Поползли слухи, что операция провалилась, что разведка ошиблась и никаких кабелей здесь нет, что всё это была чья-то глупая затея кабинетных теоретиков. Морозов собрал старшин и провёл воспитательную беседу о важности задания и необходимости сохранять выдержку, но даже он сам начал сомневаться. Ситуацию усугубляла жара: несмотря на холодную воду снаружи, внутри лодки температура держалась под тридцать градусов из-за работающего оборудования и скопления людей в тесных отсеках.
22 июля, на одиннадцатый день поисков, случился первый серьёзный технический сбой. Один из блоков специального поискового оборудования перегрелся и вышел из строя. Инженеры три часа разбирали и чинили прибор прямо в море, пока подлодка медленно дрейфовала на глубине. Витковский курил одну папиросу за другой, мрачно глядя на возню специалистов. Он уже мысленно готовил доклад о провале операции, подбирая формулировки, которые хоть как-то объяснили бы, почему не получилось. Оборудование починили, и поиски продолжились.
Лодка перешла в новый квадрат, чуть западнее, ближе к Курильским островам. И вот на тринадцатый день, 23 июля, в 17 часов 42 минуты по корабельному времени, Семёнов резко выпрямился в кресле. На экране осциллографа появилась ровная последовательность импульсов — регулярная, чёткая, явно искусственного происхождения. Он переключил фильтры, изменил частоту, проверил показания ещё раз. Сомнений не было — это был он.
Семёнов, дрожащим от волнения голосом, доложил:
— Товарищ командир, устойчивый импульсный сигнал, азимут двести тридцать пять, дистанция предположительно пятьсот–шестьсот метров, источник на грунте.
В центральном посту повисла звенящая тишина. Потом Морозов негромко скомандовал:
— Уменьшить ход. Приготовиться к точному пеленгованию.
Следующие два часа подлодка осторожно маневрировала, уточняя положение сигнала. Витковский стоял за спиной Семёнова, не отрывая глаз от приборов. Его лицо оставалось бесстрастным, но руки слегка подрагивали, когда он записывал координаты. Это было оно — то, что они искали тринадцать изнурительных дней. Подводный кабель, соединяющий американскую военно-морскую базу на острове Мидуэй с радиолокационной станцией системы «СОСУС» на Курилах. По этому кабелю каждую минуту текли данные: координаты обнаруженных целей, результаты гидроакустического наблюдения, оперативные сводки. И всё это было практически в их руках.
Ночью 24 июля лодка всплыла на перископную глубину. Морозов через перископ убедился, что поблизости нет других кораблей. Затем вывел лодку в надводное положение на несколько минут. Штурман вышел на мостик с секстантом и, по звёздам, определил точные координаты с погрешностью не больше пятидесяти метров. Эти координаты были жизненно важны: именно сюда нужно будет вернуться через несколько месяцев для обслуживания установленного оборудования. В условиях океана, где нет никаких визуальных ориентиров, ошибка даже в сто метров могла означать, что оборудование просто не найдут при повторном визите.
Утром того же дня лодка легла на грунт в трёхстах метрах от предполагаемого места положения кабеля. Глубина составляла 136 метров — на самом пределе возможностей водолазного снаряжения того времени. Команда водолазов начала подготовку к погружению. Начиналась самая опасная и самая важная часть операции: выход людей на дно океана, в абсолютную темноту, холод и давление, которое могло раздавить человека при малейшей ошибке.
Водолазный цех подводной лодки напоминал тесную металлическую капсулу, где едва помещались четыре человека в полном снаряжении. Капитан-лейтенант Сергей Ковалёв методично проверял оборудование своей команды: каждый клапан, каждый шланг, каждое крепление. Одна маленькая неисправность на глубине 136 метров означала смерть, и Ковалёв это прекрасно понимал.
Его напарниками были старшина первой статьи Василий Громов, инженер-лейтенант Пётр Соколов и матрос Андрей Климов — все прошедшие специальную подготовку для глубоководных погружений. Но никакая подготовка не могла полностью снять страх перед тем, что их ждало за бортом.
Гидрокостюмы были громоздкими и неудобными: толстая резина, усиленная слоями неопрена, свинцовые грузы на поясе и ботинках, медные шлемы с маленькими иллюминаторами. Дышали водолазы через шланги, идущие к вентилям с газовой смесью — не обычным воздухом, а специально подготовленной комбинацией кислорода и гелия. На такой глубине обычный воздух вызывал азотное опьянение — состояние, похожее на алкогольное: водолаз начинал чувствовать эйфорию, терял координацию и мог совершить роковую ошибку. Гелий снижал этот риск, но не устранял его полностью.
У них было строго ограниченное время — не более сорока минут на дне, иначе декомпрессия при подъёме займёт столько времени, что запаса газа не хватит. Ковалёв в последний раз проверил компас на запястье и подводный фонарь. Фонарь был мощным, но даже его луч пробивал мутную воду максимум на три метра. За пределами этого круга света начиналась абсолютная, первобытная темнота — такая, какой не существует на суше. На глубине больше ста метров не доходит ни один солнечный луч. Там вечная ночь, нарушаемая только редкими вспышками биолюминесценции морских организмов. Работать придётся практически вслепую, полагаясь на приборы, компас и данные с подлодки, которая будет направлять их по гидроакустической связи.
В три часа двадцать минут ночного времени командир лодки Морозов дал разрешение на погружение. Водолазы заняли места в шлюзовой камере — герметичном отсеке между внутренними помещениями лодки и внешним люком. Тяжёлая дверь закрылась за их спинами с глухим металлическим лязгом. Началось медленное заполнение камеры водой: клапаны открылись, и ледяная вода Охотского моря начала прибывать. Сначала по щиколотку, потом по колени, по пояс. Температура воды была плюс два градуса. Даже через толстые костюмы водолазы чувствовали пронизывающий холод, который въедался в кости. Вода поднималась выше — по грудь, по шею. Наконец, камера заполнилась полностью, давление выровнялось, и внешний люк наконец открылся.
Четыре луча фонарей пронзили темноту. Ковалёв первым вышел из люка и повис в воде рядом с корпусом подлодки. Ощущения были странными: невесомость сочеталась с чудовищным давлением, которое, казалось, сдавливало всё тело. Каждый вдох давался с трудом — приходилось преодолевать сопротивление воды и давление.
В наушниках гидрокостюма звучал голос гидроакустика с подлодки, дающего направление:
— Азимут двести тридцать семь, дистанция триста метров, глубина грунта сто тридцать восемь.
Ковалёв махнул рукой товарищам, и четвёрка начала медленное движение по направлению к предполагаемому местонахождению кабеля. Двигаться на такой глубине было тяжело. Несмотря на почти нейтральную плавучесть благодаря грузам, каждое движение требовало усилий. Вода здесь была плотной, вязкой, сопротивляющейся. Водолазы шли медленно, держась друг за друга страховочными тросами. Видимость была отвратительной — мутная зелёная взвесь постоянно танцевала в лучах фонарей. Время от времени мимо проплывали странные полупрозрачные существа — глубоководные медузы и рачки, пугающиеся света и исчезающие в темноте. Дно под ногами было илистым. Каждый шаг поднимал облако мути, которая ещё больше ухудшала видимость.
Прошло пятнадцать минут мучительного движения. Ковалёв начал ощущать первые признаки азотного опьянения — лёгкое головокружение, странное чувство отрешённости от происходящего. Он знал эти симптомы и заставлял себя сосредоточиться, постоянно проверяя показания компаса и глубиномера. В наушниках продолжал звучать голос гидроакустика:
— Корректировка курса, азимут двести сорок, дистанция сто пятьдесят метров.
Они приближались. Громов, шедший справа от Ковалёва, вдруг замер и указал вниз. В луче его фонаря что-то блеснуло — не ил, а что-то твёрдое и ровное. Водолазы опустились ниже и начали расчищать грунт руками. Ил был вязкий, липкий, набивался в перчатки и маску. Но постепенно из-под донных отложений начала проступать прямая линия — слишком ровная, чтобы быть природным образованием. И ещё через несколько минут работы они увидели его: чёрный кабель толщиной примерно с человеческую руку, уходящий в обе стороны в непроглядную темноту океанского дна. Изоляция кабеля была покрыта тонким слоем водорослей и ила, но общая форма угадывалась отчётливо.
Это был американский подводный кабель связи, по которому в эту самую секунду передавались секретные военные данные — координаты, приказы, разведывательная информация. Живая артерия военной машины противника, беззащитно лежащая перед ними на дне холодного океана.
Соколов, инженер-лейтенант, отвечавший за техническую часть операции, начал доставать из водонепроницаемого рюкзака специальное оборудование. Его руки в толстых перчатках плохо слушались. Холод пробирался даже через многослойную защиту. Он достал индукционную катушку — устройство, напоминающее толстый металлический браслет с множеством датчиков. Эта катушка должна была улавливать электромагнитное поле вокруг кабеля, не требуя физического контакта с проводниками внутри. Любое повреждение изоляции немедленно вызвало бы падение сигнала, которое заметили бы американские техники на обоих концах линии. Поэтому всё нужно было сделать ювелирно точно, не оставив никаких следов присутствия.
Ковалёв посмотрел на светящийся циферблат хронометра на запястье. Прошло тридцать две минуты с момента выхода из подлодки. Оставалось восемь минут до критической отметки, после которой декомпрессия становилась опасно долгой. Соколов работал быстро, но руки его начали заметно дрожать. Сочетание холода, усталости и нервного напряжения давало о себе знать. Катушку нужно было обмотать вокруг кабеля, закрепить специальными зажимами и подсоединить провода к записывающему устройству.
Секунды тянулись мучительно долго. Руки Соколова дрожали всё сильнее, когда он пытался закрепить последний зажим индукционной катушки на кабеле. Холод проникал глубоко в мышцы, пальцы почти не слушались, а перед глазами начали плыть странные пятна — верный признак того, что организм приближается к пределу.
Ковалёв видел, что инженер на грани, и осторожно взял его за плечо, давая понять: нужно торопиться. В это время Климов доставал из второго рюкзака герметичный контейнер с записывающим оборудованием — металлический цилиндр длиной около метра, набитый магнитофонными лентами, батареями и электроникой. Этот контейнер был рассчитан на давление до двухсот метров и мог работать автономно несколько недель. Провода от индукционной катушки нужно было подсоединить к контейнеру через специальные разъёмы.
Соколов возился с соединением. Его дыхание в наушниках звучало прерывисто и тяжело. Один разъём, второй... Третий не хотел входить — то ли из-за холода металл сжался, то ли руки уже совсем не слушались. Ковалёв посмотрел на хронометр: тридцать восемь минут. Критический момент наступил. Если они не начнут подъём в ближайшую минуту, декомпрессия займёт столько времени, что запаса газовой смеси может не хватить. А это означало бы смерть от кессонной болезни — мучительную агонию, когда растворённый в крови азот при быстром подъёме превращается в пузырьки, закупоривающие сосуды.
Наконец, разъём защёлкнулся. Соколов включил записывающее устройство. На корпусе контейнера мигнул крошечный зелёный огонёк, едва различимый в мутной воде. Это означало, что устройство работает: магнитные ленты начали вращаться, записывая сигналы, которые индукционная катушка снимала с кабеля.
В эту самую секунду, где-то на американской военной базе, офицер передавал очередное сообщение, не подозревая, что каждое его слово записывается на советское оборудование, лежащее на дне океана в сотнях километров от него.
Водолазы закрепили контейнер на грунте рядом с кабелем, замаскировав его камнями и илом, чтобы он сливался с окружающим ландшафтом. Ковалёв дал сигнал к отходу. Четвёрка начала медленное движение обратно к подлодке, оставляя за собой облака взбаламученного ила. В наушниках звучал голос гидроакустика, направляющего их:
— Азимут ноль пятьдесят семь, дистанция двести восемьдесят метров, держите курс.
Каждый метр давался с трудом. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, в лёгких начало жечь, холод пробрался под костюм так глубоко, что зубы стучали от озноба. Климов, самый молодой из группы, вдруг начал отставать — его движения стали замедленными и нескоординированными. Ковалёв понял: азотное опьянение усилилось. Громов подплыл к Климову, обхватил его рукой и потащил за собой. Нельзя было терять ни секунды.
Через двенадцать мучительных минут они увидели тёмный силуэт подводной лодки, лежащей на грунте. Корпус казался огромным чудовищем в слабом свете фонарей. Добравшись до шлюзовой камеры, один за другим втиснулись внутрь. Внешний люк закрылся, началась откачка воды. Но выйти из камеры сразу было нельзя. Теперь начиналась самая опасная часть, о которой многие забывают, восхищаясь подвигами водолазов: декомпрессия.
Медленный, мучительный процесс выравнивания давления, который при погружениях на такую глубину мог занять от восьми до двенадцати часов. Водолазы остались в шлюзовой камере, где давление снижалось по строгому графику. Слишком быстрое снижение — и растворённый в крови газ начнёт выделяться пузырьками, закупорит сосуды, вызовет парализующую боль, поражение мозга и смерть. Кессонная болезнь не щадила никого. От неё умирали даже опытнейшие водолазы, допустившие малейшую ошибку в расчётах.
Первый час прошёл относительно спокойно. Водолазы сидели в тесном пространстве, освободившись от тяжёлых шлемов, но всё ещё в мокрых костюмах. Говорить было трудно — давление всё ещё высокое, голоса звучали странно и искажённо из-за гелиевой смеси в лёгких.
На третьем часу декомпрессии Климов начал жаловаться на боль в суставах — первый тревожный признак. Корабельный врач, наблюдавший за процессом снаружи через иллюминатор, приказал замедлить снижение давления. График растянулся ещё на два часа. Боль усиливалась. Климов начал стонать, держась за колено. Ковалёв видел, как бледнеет лицо матроса, как выступает холодный пот. Если начнётся полноценная кессонная болезнь, спасти его будет почти невозможно — оборудование для лечения на лодке было примитивным.
Врач принял решение ввести обезболивающее через специальный шлюз и немного повысить давление обратно, чтобы газ снова растворился в крови. Следующие шесть часов тянулись бесконечно: тесное пространство, постоянная боль у Климова, которая то усиливалась, то слабела, невозможность нормально двигаться или даже лечь. Соколов впал в полудрёму, привалившись к стенке камеры. Громов методично разминал руки и ноги, не давая мышцам застыть. Ковалёв смотрел на манометр, отмечающий снижение давления. Каждое деление казалось вечностью.
Продолжение следует...