Перед вами не просто рассказ о создании фильма. Это хроника одного из самых сложных, изнурительных, но в итоге триумфальных «браков по расчету» в советском кино. Брака между режиссером, одержимым идеей жизненной правды, и звездой, готовой на все ради этой правды, но отчаянно ей сопротивлявшейся. Все началось с личной просьбы. После выворачивающей душу роли в фильме «Трясина», где Нонна Мордюкова играла мать, прячущую сына-дезертира, актриса была эмоционально истощена. Она позвонила знакомому сценаристу Виктору Мережко и сказала: «Витя, ну ты меня так доканал. Ну напиши ты что-нибудь веселенькое». Ей нужна была отдушина. Мережко, взяв за основу историю своей собственной тещи, очень быстро написал историю про «хорошую сельскую тетку», которая приезжает в город к своей дочери. Мордюкова прочла сценарий за ночь и в два часа ночи перезвонила автору в полном восторге: «Витька, это для меня». Оставался последний шаг — найти режиссера. И тут Мордюкова, уже опытная и влиятельная актриса, проявила удивительную интуицию. Она сама набрала номер Никиты Михалкова, молодого, но уже невероятно модного и талантливого режиссера, чьи «Несколько дней из жизни Обломова» произвели фурор. По воспоминаниям, Михалков в тот момент был на даче и поливал помидоры. Выслушав, он спокойно сказал: «Принесёёёшь». Сценарий понравился и ему. Так был заключен творческий союз, который очень скоро перерос в настоящее противостояние. Никто тогда не мог предположить, что эта совместная работа пройдет под знаком неистового танца, который закончится в больничной палате, и финальной ссоры, которая разрешится дракой и последующим примирением с коньяком.
Что же пошло не так с самого начала? Ответ прост: главная героиня. Точнее, ее образ. Нонна Мордюкова, привыкшая к ярким, сильным, часто привлекательным героиням, представляла себе Марию Коновалову красивой, ухоженной женщиной, может, и из деревни, но «в каблуках и с яркой помадой». Она приехала на съемки в Днепропетровск летом 1980 года в полной уверенности, что будет играть именно такую роль. То, что предложил ей Михалков, было для нее ударом. Киновед Ирина Павлова точно описала ее шок: актриса получила из рук режиссера «чучело с железным зубом, с уродским перманентом, в уродском платье, в мужских носках, одетых в босоножки». Михалкову была нужна не «актриса в роли», а человек из плоти и крови, уставший, прожитый, настоящий. Он стремился сломать привычный для зрителя и для самой Мордюковой гламурный образ народной артистки. Он даже заставлял ее таскать чемодан, набитый кирпичами, чтобы добиться той самой усталой, сгорбленной пластики простой женщины, исходившей жизнь. Для Мордюковой это было невыносимым унижением. Она жаловалась сестре, что режиссер «превращает ее в страшную тетку с серебряными зубами». Конфликты были громкими и страстными. Актриса несколько раз, собрав вещи, уезжала на вокзал, садилась на скамейку и плакала от обиды и бессилия. Съемочная группа замерла в неопределенности. И тогда Михалков пошел на хитрость. Через Мережко он пустил слух, что рассматривает на роль Марии другую замечательную актрису — Римму Маркову. Эффект был мгновенным. Мордюкова, по словам Мережко, взорвалась: «Чего?! А чего это вдруг, какое он имеет право?» и заявила, что сценарий заберут обратно. Этот вызов сработал. Мордюкова вернулась, согласившись на все условия, включая ту самую нелепую футболку с олимпийской символикой. Интересно, что Римма Маркова в итоге действительно снялась в фильме, но в роли администратора гостиницы. Этот эпизод показал главное: за всеми обидами стояла жгучая творческая одержимость обеих сторон. Они ненавидели методы друг друга, но безумно хотели добиться результата.
И вот настал момент, когда цена этого результата стала измеряться не нервами, а жизнью. Речь о знаменитой сцене танца в ресторане, где зять, герой Юрия Богатырева, командует: «Танцевать, теща!». Этот дикий, отчаянный, пьяный от эмоций танец стал визитной карточкой картины. Зрители рыдали от смеха. За кадром же творилось нечто обратное. Сцену снимали в только что построенном, еще не открывшемся ресторане в Подмосковье, и Михалков, стремясь к полной достоверности, задействовал всю группу — сам режиссер, оператор, художник изображали работников кухни. Но главная нагрузка, конечно, легла на Мордюкову и Богатырева. Актриса, женщина с колоссальным темпераментом, ни в чем не хотела уступать молодому и энергичному партнеру. Она выкладывалась на полную, не щадя себя. А щадить было нужно. Оказалось, что незадолго до съемок она провела в больнице почти полтора месяца с диагнозом «сердечная недостаточность». Но на площадке она об этом молчала, стремясь соответствовать жестким требованиям режиссера и своим собственным стандартам. Расплата не заставила себя ждать. После одной из изматывающих репетиций сердце актрисы не выдержало. Ей стало плохо прямо на съемочной площадке, и ее срочно увезла бригада скорой помощи. Врачи диагностировали сердечный приступ. Съемки встали. Казалось, проект на грани краха. Но Мордюкова пролежала в больнице всего три дня. На четвертый, не долечившись, она сбежала из госпиталя и вернулась, чтобы доснять этот злополучный танец. Она довела сцену до конца. Этот кадр, полный бесшабашной радости, стоил ей здоровья и стал актом профессионального героизма. Неудивительно, что позже актриса с иронией говорила, что отдохнуть на съемках этой «веселенькой» комедии у нее так и не вышло.
После такого испытания казалось, что хуже уже быть не может. Но финальные съемки на вокзале Днепропетровска готовили новую кульминацию, на этот раз психологическую. Сцена была грандиозной — 500 человек массовки, солдаты, уезжающие в армию (намек на Афганскую войну, который позже едва не погубил фильм). От Мордюковой требовалось одно: найти в толпе своего бывшего мужа, сыгранного Иваном Бортником, и с бесконечной гаммой чувств — обиды, тоски, прощения — произнести всего две слова: «Эх, ты!». Но дубль за дублем Михалков кричал «Стоп!». У актрисы не получалось. Нервы были на пределе. Ситуацию накалил тот факт, что перед ответственной сценой режиссер застал Мордюкову за веселой беседой с Риммой Марковой и был этим раздражен. Напряжение достигло пика. И тогда Михалков, видя, что обычные методы не работают, выбрал шоковую терапию. При всем народе, через мегафон, он начал унизительно отчитывать «народную артистку СССР», доводя ее до слез. Позже он сам описал этот жестокий, но эффективный режиссерский прием: он говорил ей, что все видят, как он, негодяй, ее унижает, и ему нужно лишь, чтобы она посмотрела на него и сказала эти слова. Актриса, доведенная до состояния полной опустошенности и подлинного страдания, наконец произнесла нужные «Эх, ты!» именно так, как хотел режиссер. А когда прозвучало «Снято!», вся накопленная ярость выплеснулась наружу. По одной из версий, Мордюкова не выдержала и ударила Михалкова. Общаться с ним она отказалась наотрез, и до конца съемок все указания передавала ему через оператора. Казалось, это конец. Но нет. После окончания работы Михалков купил бутылку коньяка и пришел мириться. Они выпили, выплакались, и в этом акте примирения было то самое взаимное уважение гигантов, которое и позволило родиться великой картине.
Дальнейшая судьба фильма напоминала детектив. Когда «Родню» представили худсовету, чиновники от кинематографа пришли в ужас. Им картина показалась клеветой на советскую действительность. Министр кинематографии Филипп Ермаш бросил Михалкову знаменитую фразу: «Таким увидеть советский народ можно было только из окна «Мерседеса»!. Фильму присвоили низшую, четвертую категорию, что означало фактический запрет на прокат, и потребовали внести около двухсот правок. Среди претензий были и «неприличный» удар тещи по лбу зятя, и «нахальный» вид внучки, слушающей западную музыку, и, конечно, крамольные кадры с солдатами. Картина пролежала «на полке» полтора года. Казалось, ее участь решена. Спас «Родню» случай, похожий на чудо. По одной из версий, фильм посмотрел председатель КГБ Юрий Андропов. Ему картина, с ее горькой правдой о человеческом одиночестве и семейных разрывах, напротив, очень понравилась. Он лично дал добро на прокат. Категорию немедленно сменили на первую, и в 1982 году картина, наконец, вышла к зрителям, мгновенно став событием и классикой.
За кадром остались и другие удивительные детали этой эпопеи. Знаете ли вы, что дерзкую внучку Иришку на самом деле сыграл девятилетний мальчик Федя Стуков? Михалков не мог найти девочку с нужной степенью наглости и в шутку пригласил на пробу Федю, уже снимавшегося у него в «Обломове». Мальчик блестяще справился, импровизировал, и после выхода фильма к нему надолго приклеилась кличка «Фекла». А будущий знаменитый режиссер Владимир Хотиненко, тогда ассистент Михалкова, сыграл байкера с механическим голосом, потому что хорошо управлялся с мотоциклом. Так, на съемочной площадке «Родни» переплелись судьбы, характеры, амбиции и таланты, создав ту самую уникальную химию, которая и делает фильм живым даже спустя десятилетия. Это история не только о том, как снималось кино. Это история о том, как искусство требует жертв, как режиссерская воля борется с актерским самолюбием и как из этого огненного противостояния рождается нечто большее, чем просто удачная картина — рождается правда. А правда, как показали и судьба фильма, и судьба его создателей, иногда требует, чтобы за нее боролись до последнего.