Осенний свет, бледный и тоскливый, падал из окна на выцветший ковёр в гостиной, где стоял открытый гроб. Воздух был густым от запаха хризантем, воска и тихой, всепоглощающей печали. Виктория стояла у стены, не в силах подойти ближе. Её мать, Клавдия Петровна, лежала безмолвная, со строгим, даже в смерти, выражением лица. Казалось, она и сейчас готова бросить дочери своё вечное, неодобрительное: «Опять не так».
Виктория, или просто Вика, как её звали все, кроме матери, прожила сорок три года в тени этого неодобрения. Она была не той дочерью. Не яркой, не бойкой, не такой, как её старший брат Артём. Артём — умница, красавец, с золотыми руками и головой на плечах. Он с детства был центром вселенной матери, её гордостью. Он уехал в столицу учиться, потом строить карьеру, женился, завёл детей. Приезжал редко, но его фотографии в дорогих рамках занимали самое почётное место в квартире. Вика же осталась в родном городе. Работала скромным бухгалтером, жила одна в съёмной комнатушке. Она была тихой, замкнутой, «серой мышкой», как сокрушалась мать. Её попытки помочь, её забота натыкались на стену холодности. «Не лезь, не мешай», «у Артёма вот руки золотые, а ты…», «замуж бы давно пора, а то так одна и останешься». Последняя фраза резала особенно больно, потому что за ней стояла правда: Вика так и не встретила своего человека, слишком много душевных сил уходило на то, чтобы просто выживать в этом поле материнского равнодушия.
А потом мать сломала шейку бедра. Артём, узнав, сказал по телефону: «Вика, ты же рядом. Помоги, а я по мере сил деньгами поддержу. У меня тут проект горит, дети, жена…» И Вика, не раздумывая, переехала. Бросила работу (к счастью, удалось перейти на удалёнку), свою комнату, свою жизнь. Она стала сиделкой, медсестрой, психологом, рабом. Два долгих года. Дни и ночи у постели капризной, часто неблагодарной, вечно сравнивающей её с Артёмом женщины. «Артём бы так не сделал», «Артём привёз бы другое лекарство», «Артём… Артём… Артём…». Вика молча терпела, стискивая зубы, смывая обиду в ванной тихими слезами. Она делала уколы, меняла памперсы, готовила протёртые супы, читала вслух газеты. И всё это время мать ни разу не сказала ей простое «спасибо». Ни разу.
И вот теперь она стояла на похоронах. Артём прилетел утром, прямо с самолёта. Он был в дорогом чёрном костюме, с лицом, выражающим подобающую случаю скорбь. Он обнял Вику сухим, формальным объятием: «Держись, сестрёнка. Ты молодец, всё вынесла». И всё. Его внимание было занято важными знакомыми, распоряжениями насчёт поминок, телефонными звонками.
Когда гроб опустили в землю и последние соболезнующие разошлись, Вика с Артёмом вернулись в материнскую квартиру. Тишина здесь была гулкой и чужой. Вика машинально пошла на кухню, чтобы поставить чайник, привычным движением уставшей сиделки.
— Вика, садись, — раздался за её спиной голос брата. Он был негромким, но каким-то новым, деловым. — Надо поговорить.
Она обернулась. Артём стоял посреди гостиной, держа в руках папку. Лицо его было серьёзным.
— Поговорить? О чём? — устало спросила Вика, опускаясь на стул.
— О наследстве. О квартире.
Вика кивнула. Она, конечно, думала об этом. Квартира была трёхкомнатной, старой, но в хорошем районе. Её доля, по закону, была бы как минимум половина. Может, наконец, своё жильё. Тихий угол.
— Мама, — начал Артём, открывая папку, — три года назад, когда была ещё в здравом уме, составила завещание. У нотариуса. Вот оно.
Он протянул ей лист. Вика взяла его дрожащими руками. Чистая, официальная бумага. Печати, подписи. И главная фраза, которая выпрыгнула из текста и ударила её по голове: «…всё своё имущество, в том числе квартиру по адресу… завещаю в полную собственность своему сыну, Артёму Игоревичу…»
Мир поплыл. Звон в ушах. Она перечитала ещё раз, вглядываясь в каждое слово. Её имени там не было. Ни единого упоминания.
— Но… как? — выдохнула она. — Мы же… я же… два года! Почему?
— Мама так решила, — холодно, без эмоций сказал Артём, забирая завещание обратно. — Она считала, что я больше нуждаюсь. У меня семья, дети, ипотека в столице. А ты… ты одна. Справишься. Ты же сильная, — он произнёс это с лёгкой, язвительной интонацией, в точности как мать.
— Два года я жила здесь! Ухаживала! Бросила всё! — голос Вики сорвался на крик. — А ты? Ты за два года был здесь пять раз! На день рождения матери приезжал, да и то на два дня! И всё?
— Я материально помогал, — парировал Артём. — Деньги на лекарства, на памперсы — это я. А ты… ты просто была здесь. Делала то, что должна была делать дочь. А насчёт жилья… тебе придётся съехать. Квартиру я планирую продать. Уже есть покупатели. Так что, пожалуйста, освободи жилплощадь в течение недели.
Он говорил так, словно обсуждал сделку по продаже старого дивана. Без тени сожаления, без стыда.
— Куда я денусь? — прошептала Вика, чувствуя, как подкатывают слёзы бессилия и ярости.
— Это твои проблемы, — пожал плечами Артём. — Можешь вернуться в свою комнатушку. Или в общежитие. Ты же как-то жила раньше. В общем, неделя. Ключи оставь здесь, на столе. Я завтра улетаю, но пришлю агента. Он всё оформит.
С этими словами он развернулся и вышел из кухни, направляясь в бывшую материну спальню, видимо, чтобы собрать какие-то вещи. Вика сидела, обхватив голову руками. Всё. Конец. Два года каторги, вся её молодость, здоровье, силы — и вот награда. Выставление за дверь. Полное бесправие. И самое страшное — осознание, что мать до самого конца подтвердила своё отношение: Артём — всё, Вика — ничто.
Она плакала тихо, чтобы не слышал брат. Потом поднялась, пошла в свою бывшую, детскую комнату, которую занимала эти два года. Маленькая, заставленная старыми книгами и коробками. Она начала машинально складывать свои небогатые пожитки в сумку. Руки дрожали. В голове был хаос. Что делать? Куда идти? Бывшая хозяйка комнаты давно сдала её другим людям.
В ящике комода, под стопкой белья, она наткнулась на старую шкатулку. Мамину. Из чёрного дерева, с инкрустацией. Вика помнила её с детства — мать никому не позволяла её открывать, говорила, что там «личное». Сейчас, в порыве отчаяния и какого-то последнего, горького любопытства, Вика щёлкнула маленький замочек. Он не был заперт.
Внутри не было драгоценностей. Там лежали пожелтевшие фотографии, несколько старых писем в конвертах, детские рисунки (в основном Артёма) и… толстая общая тетрадь в клеёнчатой обложке. Дневник.
Вика никогда не читала чужих дневников. Но сейчас что-то сломалось внутри. Ей было всё равно. Она взяла тетрадь, села на кровать и открыла её. Мамин почерк, знакомый, острый, угловатый.
Первые записи были датированы ещё её юностью, замужеством, рождением Артёма. Вика листала, почти не вникая. Потом появились записи о её собственном рождении. Она задержалась.
«Родилась дочка. Назвали Викой. Не похожа ни на меня, ни на отца. Какая-то чужая. Тихая, плачет редко. Врачи говорят, здоровенькая. А я смотрю на неё и не чувствую ничего. Как будто подменили. После Артёмы, такого живого, такого моего, это… не моё».
Вика сглотнула ком в горле. Читала дальше. Годы шли. Записи о её школьных успехах (редкие, мать отмечала только провалы), о болезнях, о первом месячном… И везде сквозил холод, сравнение с Артёмом, раздражение. «Вика опять получила тройку по математике. Артём в её годы уже олимпиады выигрывал». «Сидит, книжки читает. От людей отгораживается. Непонятная она у меня».
И чем дальше, тем больше. Вика читала и плакала. Каждая строчка была ударом. Она узнавала в этом образе себя — нелюбимую, неудобную, неудачную. Но самое страшное ждало в конце.
Последние записи были сделаны уже после перелома, дрожащей, но ещё разборчивой рукой.
«…Вика переехала. Живёт здесь. Ухаживает. Я знаю, что это тяжко. Она не жалуется. Молчит. Иногда смотрю на неё и не понимаю, зачем она это делает. Я же никогда ей добра не дала. Артём звонит раз в месяц. Говорит «держись». Присылает деньги. А она… она тут. Каждый день. И я не могу ей сказать спасибо. Слово застревает в горле. Гордыня, что ли? Или стыд? Стыдно, что она видит меня такой, беспомощной, злой. Лучше пусть ненавидит, как я её, чем будет жалеть».
Вика закрыла глаза. Ей было невыносимо больно. Но она читала дальше.
«…Сегодня ночью было плохо. Думала, конец. Вика не спала, сидела рядом, держала за руку. Глаза у неё были усталые, но добрые. И вдруг я подумала: а может, она не чужая? Может, это я сделала её чужой? Всю жизнь отталкивала, потому что она не такая, как я хотела. А она… она оказалась лучше. Сильнее. Добрее. Я прожила жизнь, любя того, кто далеко и которому я не нужна. И не любя ту, что рядом, которая нужна мне больше воздуха. Какая же я дура».
И последняя запись, сделанная карандашом, уже совсем неразборчиво, за несколько дней до смерти:
«…Надо исправить. Надо сказать. Позвать нотариуса. Переписать завещание. Всё Вике. Она заслужила. И не только квартиру. Прощения. Но… боюсь не успеть. Сил нет. Если что… Вика, прости. Ты — моя настоящая дочь. Люблю. Мама».
Слёзы текли по лицу Вики ручьями, капали на страницы. Она сидела, сжимая тетрадь в руках, и рыдала. Рыдала о всей своей недолюбленной жизни, о боли, о матери, которая прозрела слишком поздно. Но в этом отчаянии была и какая-то горькая, щемящая радость. Мама любила её. Всё-таки любила. Просто не умела показать. И раскаивалась.
Шум в прихожей заставил её вздрогнуть. Артём выходил, волоча дорогой чемодан.
— Всё, я поехал. Не забудь про неделю. Ключи на столе.
— Артём, подожди, — голос Вики прозвучал неожиданно твёрдо. Она вышла из комнаты с тетрадью в руках.
— Что ещё?
— Мама… она хотела изменить завещание. Она раскаялась. Вот, читай.
Она протянула ему тетрадь, открытую на последних страницах. Артём скептически взглянул, взял, пробежал глазами. Его лицо сначала выразило недоумение, потом раздражение.
— И что? Старушечьи бредни. Дневник — не юридический документ. Завещание заверено нотариусом. Оно имеет силу. Эти сентиментальные глупости ничего не меняют.
— Они меняют всё! — крикнула Вика. — Ты же видишь! Она хотела всё исправить!
— Но не успела, — холодно констатировал брат, швырнув тетрадь на столик в прихожей. — А в юридическом мире имеет значение только то, что на бумаге с печатью. Так что не тешь себя иллюзиями. Освобождай квартиру.
Он вышел, хлопнув дверью. Вика стояла одна, слушая, как затихают его шаги на лестнице. Горечь и беспомощность снова накатили на неё. Что она может сделать против нотариального документа? Ничего.
Она вернулась в комнату, подняла с пола тетрадь. И тут её взгляд упал на внутреннюю сторону обложки. Там, в специальном кармашке из потрескавшейся клеёнки, лежал ещё один, сложенный вчетверо, листок. Она вытащила его. Это было письмо. Официальное, на бланке нотариальной конторы. Датированное прошлым месяцем. В нём говорилось, что Клавдия Петровна обращалась с просьбой о выездном обслуживании для составления нового завещания в связи с болезнью. Но по техническим причинам (отсутствие свободных окон у нотариуса, необходимость дополнительных справок) визит был перенесен на следующую неделю. Неделю, которая уже не наступила для Клавдии Петровны.
Значит, мать действительно пыталась. Официально. Но не успела.
Вика сидела, держа в руках этот листок. Он был не завещанием, но он был доказательством. Доказательством намерения. И тут её взгляд упал на подпись в конце письма. Имя нотариуса. Ольга Сергеевна Миронова. И вспомнилось. Мать иногда в бреду говорила: «Олечка… надо вызвать Олечку… она всё сделает…». Вика думала, это о старой подруге. А это был нотариус.
На следующий день, вместо того чтобы собирать вещи, Вика пошла в нотариальную контору. Её приняла пожилая, строгая женщина — та самая Ольга Сергеевна. Выслушав историю и увидев дневник и письмо о переносе визита, нотариус глубоко вздохнула.
— Действительно, Клавдия Петровна звонила, мы договорились. Я очень сожалею, что не успела. Юридически… старое завещание действительно. Но… — она помолчала, глядя на Вику. — Есть такое понятие, как «злоупотребление правом». И есть свидетельства последней воли, пусть и не оформленные надлежащим образом. И ваши свидетельства ухода, ваши затраты. Это может быть основанием для оспаривания завещания в суде. Это будет долго, дорого, нервно. И нет гарантии успеха. Ваш брат, я так понимаю, человек обеспеченный и настойчивый.
Вика опустила голову. Значит, шансов нет.
— Но, — снова начала нотариус, — есть и другой путь. Частное, внесудебное соглашение. Я знаю вашего брата. Он не злодей. Он просто… очень практичный. И дорожит своей репутацией в определённых кругах. Скандал, суд, огласка — ему это не нужно. Особенно если будут фигурировать такие… трогательные доказательства материнского раскаяния. Попробуйте поговорить с ним. Не с позиции слабости, а с позиции силы. Покажите ему, что вы готовы бороться. И предложите компромисс.
Вика ушла из конторы с тяжёлым сердцем. Она не умела «говорить с позиции силы». Она всегда уступала. Но сейчас отступать было некуда. Она нашла в себе мужество и позвонила Артёму. Голос её дрожал, но она говорила чётко. Рассказала о дневнике, о письме нотариуса, о готовности идти в суд, привлекать прессу, рассказать всем, как он поступил с сестрой, два года выносившей на своих плечах их мать.
В трубке сначала было молчание, потом Артём сказал, уже без прежней самоуверенности:
— Ты что, с ума сошла? Зачем тебе этот скандал?
— Чтобы получить то, что честно заслужила. И что мама хотела мне оставить. Я не прошу всю квартиру. Я прошу справедливости. Половину. Или денежный эквивалент твоей половины. Чтобы я могла купить себе маленькое, но своё жильё.
Он долго вздыхал, что-то подсчитывая в уме. Видимо, перспектива долгой, грязной тяжбы и ущерба репутации перевесила.
— Хорошо, — наконец буркнул он. — Половину стоимости квартиры. Оценку сделаем. Но при одном условии. Ты забираешь этот дурацкий дневник и все копии, и мы больше никогда не вспоминаем об этой истории. И не судимся.
— И ты публично, в кругу семьи, признаешь мой вклад в уход за матерью, — добавила Вика, сама удивляясь своей настойчивости.
— Ладно, — неохотно согласился Артём. — Договорились.
Он оказался человеком слова, когда дело касалось его выгоды. Через месяц Вика получила свою половину. Деньги были немалые. Она купила небольшую, но светлую однушку на окраине. Впервые в жизни у неё был свой угол. Свой дом.
А дневник матери она не выбросила. Она перечитала его много раз. Сначала со слезами, потом с грустью, а потом… с пониманием. Она поняла, что мать была несчастным, закомплексованным человеком, который сам не умел любить и принимать любовь. И что её, Викина, любовь и терпение в конце концов растопили этот лёд. Пусть слишком поздно, но растопили.
Однажды, уже обживая новую квартиру, она взяла тот последний листок с признанием «Люблю. Мама», аккуратно вставила его в рамку и повесила на стену. Не как символ обиды, а как напоминание. Напоминание о том, что доброта и верность не всегда получают немедленную награду, но они никогда не пропадают даром. Они меняют сердца, даже если это не видно. И что иногда победа заключается не в том, чтобы получить всё, а в том, чтобы обрести себя, своё достоинство и тихую уверенность в том, что ты поступил правильно, даже когда весь мир, казалось, был против тебя. Она простила мать. И в каком-то смысле простила и брата. Потому что их поступки сделали её сильнее. И эта сила, выкованная в огне несправедливости и отогретая последним признанием матери, стала самым ценным её наследством — наследством, которое никто не мог у неё отнять.